Религиозно-философский форум

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Религиозно-философский форум » Музыка и кино » фильм "Девятая планета": учимся видеть невидимое


фильм "Девятая планета": учимся видеть невидимое

Сообщений 1 страница 22 из 22

1

приветик!
в теме предлагается обсудить фильм "Девятая планета" и на основе него попытаться овладеть методикой правильного анализа кинематографической продукции

«Девятая планета» — российский фантастический боевик 2026 года режиссёра Николая Рыбникова с Юрием Борисовым и Ириной Старшенбаум в главных ролях.
Литературная основа и  производство
Сценарий фильма основан на одноимённой повести Игоря Ткаченко, производством картины занимается кинокомпания СТВ.
Локации и авторский  замысел
Съёмки стартовали осенью 2024 года и прошли в Москве, Марокко и на острове Сокотра. Режиссёр Николай Рыбников назвал флагманской темой картины любовь и человеческие чувства.
Трейлеры и дата проката
Первый трейлер фильма вышел 10 марта 2026 года, второй был представлен кинокомпанией «Централ Партнершип» 3 августа. В широкий российский прокат картина вышла 24 сентября 2026 года.
Сборы и место в  прокате
За первый уик-энд 24—27 сентября 2026 года фильм собрал около 135 млн рублей и занял второе место в российском прокате. Во второй уик-энд, 1—4 октября, картина возглавила прокат: портал Kinobusiness предварительно оценивал её сборы за этот период в 107—109 млн рублей.

https://ru.ruwiki.ru/wiki/Девятая_планета_(фильм)?utm_referrer=https://yandex.ru/

0

2

в основе фильма - книга с одноименным названием (автор - И.А.Ткаченко)

Игорь Анатольевич Ткаченко (род. 1960, Владивосток) —

фильм "Девятая планета": учимся видеть невидимое

российский писатель, драматург, сценарист и журналист. Окончил Новосибирский государственный университет, работал в Институте ядерной физики СО РАН. Участвовал в работе новосибирского литобъединения «Амальтея» (руководитель — писатель Михаил Михеев). Живёт в Москве, работает сценаристом в кино и на телевидении. Постоянный соавтор Александра Бачило. Член Союза писателей России.

Среди его произведений — книги «Девятая планета», «Путники», «Эписодии одного Армагеддона», «Разрушить Илион».

0

3

«Девятая планета» — фантастический фильм 2026 года российского режиссёра Николая Рыбникова с Юрой Борисовым и Ириной Старшенбаум в главных ролях.

фильм "Девятая планета": учимся видеть невидимое

Сюжет
Главный герой фильма — автомеханик Дмитрий Хруст. С ним происходит несчастный случай, и, пока врачи пытаются его спасти, Дмитрий вспоминает о службе на фантастической Девятой планете, где находилась база землян. Там Хруст сражался с монстрами и однажды спас девушку по имени Полина, в которую влюбился. Позже Хруст встречает Полину и осознаёт, что его память могла быть изменена. Чтобы выяснить, кто вмешался в его воспоминания, он решает вернуться на Девятую планету.

В ролях
Актёр Роль
Юра Борисов Дмитрий Хруст
Ирина Старшенбаум Полина
Алексей Серебряков Андрей Петрович Волков
Максим Емельянов Чилим
Даниил Спиваковский Звягинцев
Константин Белошапка Джаба
Семен Литвинов Банзай
Данил Стеклов Хмурый
Николай Евстафьев Борода
Создание и релиз
Созданием фильма занималась компания СТВ. Съёмки, начавшиеся осенью 2024 года, проходили в Москве, в Марокко и на острове Сокотра[1]. Выход картины в прокат, запланированный сначала на 29 января 2026 года[2], был перенесён на 24 сентября[3].

https://ru.wikipedia.org/wiki/Девятая_планета_(фильм)?ysclid=mwpzl3lhjy924452622

0

4

режиссёр Николай Рыбников

фильм "Девятая планета": учимся видеть невидимое

О персоне
Карьера
Режиссер, Сценарист, Продюсер
Дата рождения
10 августа, 1987 • Лев • 39 лет
Место рождения
Псков, СССР
Жанры
короткометражка, драма, комедия
Всего фильмов
7, 2016 — 2026

https://www.kinopoisk.ru/name/4757775/? … =yandex.ru

Да, это именно тот Николай Рыбников, который снял «Девятую планету» — молодому режиссёру 1987 года рождения из Пскова, его не путайте с одноимённым советским актёром из «Высоты» и «Девчат» (тот умер в 1990 году, до рождения нашего). Кинопоиск как раз насчитывает в его фильмографии 7 работ в качестве режиссёра за 2016–2026 годы .

Полный список
Год Название Формат
2016 «Анран» короткометражка, 16 мин
2017 «Окурок» короткометражная комедия, 13 мин
2017 «Ноктюрн» короткометражная драма, 11 мин
2021 «Качеля» сериал (мульт, вестерн)
2022 «Чекаго» полнометражная криминальная драма
2023 «Трудные подростки-5» сезон популярного сериала
2026 «Девятая планета» полнометражная фантастика
Что стоит знать о его траектории
Начинал с короткого метра — три короткометражки 2016–2017 годов («Анран», «Окурок», «Ноктюрн»), после которых его заметили .
Первый большой проект — «Чекаго» (2022), криминальная драма, где он выступил режиссёром, сценаристом и продюсером одновременно. Продюсер Сергей Сельянов позднее именно по «Чекаго» судил о его режиссёрских качествах: «очень тонко почувствовал фактуру и характеры своих персонажей» — и потому пригласил его на масштабное фантастическое кино .
«Трудные подростки-5» — сезон известного сериала СТС 2019–2024 годов (сам сериал снят группой режиссёров, Рыбников вёл пятый сезон) .
«Девятая планета» (2026) — его первый по-настоящему масштабный проект и заметный карьерный прыжок: из телевизионных и нишевых работ сразу в крупнобюджетную фантастику с Юрой Борисовым и Ириной Старшенбаум. «Девятая планета» — первый «настоящий» фильм режиссёра после трёх короткометражек и «Чекаго», и это, кстати, объясняет часть критических претензий к картине.
Нюанс со счётом
Семь работ — это по Кинопоиску. На Киноруме фигурирует восемь — там добавлен сериал «Тайный город» (2026, экранизация Вадима Панова), который он запустил параллельно, а на Кино-Театр.ру в графах вообще «7 работ в 5 проектах» — с учётом анонсированной «Первой линии»

0

5

У Юры Борисова и Ирины Старшенбаум действительно есть ещё несколько заметных проектов помимо «Девятой планеты».

Юра Борисов
«Бык» (2019) — одна из ранних ярких ролей, драма Бориса Акопова.

«Т-34» (2018) — военный боевик Алексея Сидорова, где актёр сыграл Иона.

«Вторжение» (2019) — фантастика Фёдора Бондарчука, роль Вани.

«Серебряные коньки» (2020) — историческая мелодрама Михаила Локшина, персонаж Алекс.

«Калашников» (2020) — биографическая драма, Борисов исполнил главную роль Михаила Калашникова.

«Купе номер шесть» (2021) — первый крупный международный проект, драма финского режиссёра Юхо Куосманена (роль Лёхи).
«Кентавр» (2023) — триллер, главная роль таксиста Саши.

«Сто лет тому вперёд» (2024) — фантастика по Киру Булычёву, роль космического пирата Глота.

«Анора» (2024) — драма Шона Бейкера, которая принесла актёру широкую международную известность (роль Игоря).

«Пророк. История Александра Пушкина» (2025) — байопик, Борисов сыграл самого Пушкина.

«Кончится лето» (2025) — драма, роль Кеши.

«Битва моторов» (2026) — ретро-драма о гонках, партнёрство с Иваном Янковским и Паулиной Андреевой.

«Искусственный» (2026) — роль Ильи Суцкевера, сооснователя OpenAI.

Ирина Старшенбаум

«Притяжение» (2017) — фантастическая драма Фёдора Бондарчука, главная роль Юли Лебедевой.

«Лето» (2018) — картина Кирилла Серебренникова о Викторе Цое и Майке Науменко, Старшенбаум исполнила главную женскую роль (Наташа Науменко).

«Т-34» (2018) — роль переводчицы Ани Ярцевой.

«Вторжение» (2019) — продолжение «Притяжения», снова роль Юли Лебедевой.

«Общага» (2020) — драма, главная роль Нелли.

«Джетлаг» (2021) — комедия-драма, роль Жени Горчаковой.

«Медиатор» (2021–2024) — сериал, где актриса сыграла Марину Ларину (1–3 сезоны).

«Инсомния» (2021) — сериал, роль Ани Троекуровой.

«Здоровый человек» (2022) — драма Петра Тодоровского, за роль Майи Старшенбаум получила премию «Золотой орёл».

«Сёстры» (2022) — психологический хоррор, главная роль Ани.

«Надвое» (2022) — мелодрама Валерия Тодоровского, роль Иры.

«Шошана» (2023) — триллер (совместный проект Великобритании и Италии), главная роль Шошаны Борохов.

«Триггер. Фильм» (2023) — роль Майи, детского психолога.

«Огниво» (2024) — фэнтези-приключения, Старшенбаум сыграла царицу Настасью.

«Втроём» (2024) — мелодрама, роль Даши.

«13 клиническая. Начало» (2024) — сериал, роль Яны.

«Туда» (2025) — комедия-мелодрама, главная роль Веры.

0

6

фамилия Старшенбаум имеет еврейское происхождение.

Её изначальная форма — «Штаркенбаум» (Starkenbaum) с идиша/немецкого: stark — «крепкий», baum — «дерево» («крепкое дерево»). Такие фамилии с окончанием ‑баум массово давали евреям в Галиции (в составе Австрийской империи) в конце XVIII — начале XIX века, когда власти обязали общины брать фамилии. В быту и документах фамилия постепенно русифицировалась до «Старшенбаум».

фильм "Девятая планета": учимся видеть невидимое

Биография и образование
Родители работали в авиации: мать была стюардессой, отец сначала был стюардом, позже выучился на пилота. У Ирины есть немецкие корни — изначально её фамилия звучала как Штаркенбаум.

После школы Старшенбаум поступила в Московский государственный университет печати имени Ивана Фёдорова на факультет «Медиабизнес и связи с общественностью». Параллельно училась на курсах театрального искусства, риторики и философии в Московском государственном университете психологии и педагогики, посещала актёрские психофизические тренинги Александра Дзюбы. Формального актёрского диплома не имеет, но получила прочную практическую базу.

После университета работала ведущей развлекательных программ на телевидении, а также сотрудничала с «Театром.doc».

Дебютировала на телевидении в 2013 году в роли Насти в сериале «Переезд». В полнометражном кино впервые появилась в 2017 году в фильме Фёдора Бондарчука «Притяжение», где исполнила главную роль Юлии Лебедевой. Эта работа принесла ей широкую известность.

Широкое признание закрепилось после работы в драме Кирилла Серебренникова «Лето» (2018), где Ирина сыграла Наталью Науменко — супругу лидера группы «Зоопарк» Майка Науменко. За эту роль она получила кинопремию «Золотой единорог» в номинации «Лучшая актриса».

Среди других заметных проектов — фильмы «Т-34», «Инсомния», «Сестры» (где актриса также выступила креативным продюсером), «Здоровый человек», сериалы «Содержанки», «Медиатор», «Триггер». В 2024 году Старшенбаум дебютировала на сцене Новой сцены Театра на Таганке в постановке «Острые предметы».

В 2025 году с её участием вышли роуд-муви «Туда» и триллер «Фишер. Затмение». В 2026 году вышла картина «Девятая планета» с её участием.

Награды
Премия «Аванс» от журнала The Hollywood Reporter Russia в номинации «Самая перспективная актриса» (2017).
ticketland.ru

Премия «Золотой единорог» в категории «Лучшая актриса» за роль в фильме «Лето» (2018).

Приз II конкурса «ТЭФИ-Летопись Победы» в категории «Лучшая актриса телевизионного художественного фильма/сериала» за роль в фильме «Т-34» (2020).

Премия «Золотой орёл» за лучшую женскую роль в кино за фильм «Здоровый человек» (2023).

Личная жизнь
Во время съёмок в фильме «Притяжение» Ирина начала отношения с актёром Александром Петровым. В 2017 году пара объявила о помолвке, но в 2019 году рассталась.

Актриса не любит афишировать личную жизнь.

Другие факты
Ирина Старшенбаум участвует в благотворительных и общественных инициативах, в том числе в проектах по защите животных. Она является амбассадором благотворительного фонда «Подари жизнь», который помогает детям и молодым взрослым с онкологическими, гематологическими и иными тяжёлыми заболеваниями.

Увлекается йогой и изучает духовные практики.

Факты
Родилась: 30 марта 1992 года (34 года)
Рост: 170 см

0

7

О музыке в «Девятой планете» есть довольно чёткая картина — от официальных анонсов до отзывов зрителей и критики. Собрала по слоям.

Кто создавал музыку
Композитор — Константин Познеков (род. 1984). Это опытный кинокомпозитор: за плечами около 32 фильмов, включая «Мою собаку — космонавта», «Доктора Огниво», «Жигу» и «Челюскин» . Звуковое постпроизводство фильма шло на Тонстудии «Мосфильма» у звукорежиссёра Павла Стасенко, и ещё до премьеры предварительные музыкальные наработки называли «впечатляющими» .
Главная песня — «Не привыкайте никогда к любви», написанная композитором Дашей Чарушей на стихи Эдуарда Асадова. Исполнили её Катя IOWA и — впервые в роли вокалиста — её муж, гитарист группы Леонид Терещенко .
Что характерно для саундтрека
Асадов как музыкальное и смысловое ядро. Выбор заглавной песни показателен: строки «Не привыкайте никогда к любви…» не только звучат в треке IOWA, но и читаются героями внутри самой картины — в сценах у костра и даже как средство «отпугнуть» химер. То есть стихотворение вшито и в саундтрек, и в драматургию. Продюсеры это позиционировали прямо: Тина Канделаки называла песню «не просто саундтреком, а самостоятельным высказыванием о любви, памяти и надежде» — и заметила, что «Асадов, переведённый на музыкальную основу», здесь противостоит музыке, которую «пишут модные чаты» . Ирония в том, что критики этот же ход парировали: рецензент «Коммерсанта» назвал использование Асадова «блёклым цитированием», а шуточная формулировка из свода рецензий — «любовь без памяти (и без Басты в саундтрек)» .

Оркестровый эмбиент в духе научной фантастики. Судя по всему, основная партитура Познекова — эпический симфонический стиль «космического блокбастера». Зрители это замечают, но двояко: часть хвалит музыку как один из поводов сходить на фильм, а часть — прямо в лоб: «музыка — копия "Интерстеллара"» . Сам Заманис Циммерман, конечно, ни при чём, но узнаваемость стиля очевидна.

И главная претензия критиков — невнятность. Один из самых жёстких разборов встречается в отзывах на Кинопоиске: «вялый саундтрек без динамики и масштабности — на самых эффектных сценах звучит как фоновая музыка из лифта» . Это, кстати, согласуется с общей рецензионной картиной: фильм ругают за «недосказанность» и рваный ритм, и музыка в этом смысле повторяет его судьбу — она «дежурная», не тянет за собой смысл, хотя технически сделана на высоком уровне.

Итог
Музыкальная сторона «Девятой планеты» построена по классической схеме большого российского прокатного кино: серьёзный оркестровый композитор + звёздная поп-песня на вечную тему. Причём песня удачно легла в концепцию фильма — заглавная строчка Асадова буквально становится кодом сюжета (её читают герои, она звучит в финальных титрах). Но если песня IOWA была встречена тепло, то партитура Познекова оценки расколола: кому-то — красиво и уместно, кому-то — узнаваемая «копия Голливуда» без собственной интонации. В общем, как и сам фильм: технически на уровне, но без яркой индивидуальности.

0

8

Эдуард Асадов - Не привыкайте никогда к любви

Не привыкайте никогда к любви!
Не соглашайтесь, как бы ни устали,
Чтоб замолчали ваши соловьи
И чтоб цветы прекрасные увяли.

И, главное, не верьте никогда,
Что будто всё проходит и уходит.
Да, звёзды меркнут, но одна звезда
По имени Любовь всегда-всегда
Обязана гореть на небосводе!

Не привыкайте никогда к любви,
Разменивая счастье на привычки,
Словно костёр на крохотные спички,
Не мелочись, а яростно живи!

Не привыкайте никогда к губам,
Что будто бы вам издавна знакомы,
Как не привыкнешь к солнцу и ветрам
Иль ливню средь грохочущего грома!

Да, в мелких чувствах можно вновь и вновь
Встречать, терять и снова возвращаться,
Но если вдруг вам выпала любовь,
Привыкнуть к ней - как обесцветить кровь
Иль до копейки разом проиграться!

Не привыкайте к счастью никогда!
Напротив, светлым озарясь гореньем,
Смотрите на любовь свою всегда
С живым и постоянным удивленьем.

Алмаз не подчиняется годам
И никогда не обратится в малость.
Дивитесь же всегда тому, что вам
Заслужено иль нет - судить не нам,
Но счастье в мире всё-таки досталось!

И, чтоб любви не таяла звезда,
Исполнитесь возвышенным искусством:
Не позволяйте выдыхаться чувствам,
Не привыкайте к счастью никогда.

0

9

а стихи Эдуард Асадов - Не привыкайте никогда к любви - они не входят в противоречие с тем, что показывает фильм?

Короткий ответ: не столько противоречие, сколько натяжка — и довольно показательная. Стихотворение и фильм совпадают в одном, но расходятся в главном. Разберу по пунктам.

Где они совпадают
Есть одно место, где текст Асадова и сюжет фильма буквально рифмуются:

«И, главное, не верьте никогда, / Что будто всё проходит и уходит. / Да, звёзды меркнут, но одна звезда / По имени Любовь всегда-всегда / Обязана гореть на небосводе!»

Память Хруста стёрли — то есть его прошлое формально «прошло и ушло». Но любовь к Инне, вопреки стиранию, возвращается, прорастает через ложь и заговор. То есть по этому пункту фильм не противоречит стихотворению, а иллюстрирует его: чувство оказывается сильнее утраченной памяти. Возможно, именно поэтому продюсеры и выбрали именно это стихотворение — оно идеально ложится на сюжетную конструкцию.

Где начинается расхождение
1. Стихотворение — про труд, фильм — про чудо. Центральная мысль Асадова — любовь требует постоянной работы души: не разменивать счастье на привычки, «не мелочись, а яростно живи», «исполнитесь возвышенным искусством», «не позволяйте выдыхаться чувствам» . Это этика усилия: любовь жива, пока ты её поддерживаешь. А фильм подаёт любовь как самодействующую силу: она исцеляет, примиряет с космосом, обезоруживает монстров — без видимого усилия со стороны героев. Критики это и заметили, назвав финал «паточным»: «любовь способна создать новый мир» — просто потому, что так задумано, а не потому, что герои что-то выстрадали. В этом смысле стихотворение умнее фильма, который его использует.

2. «Привычка» — враг Асадова и союзник фильма. Самое пикантное: Асадов прямо предостерегает — «не привыкайте никогда к любви, / Разменивая счастье на привычки, / Словно костёр на крохотные спички» . А фильм финалом подводит героев ровно к тому, о чём поэт предупреждал: венчание, ребёнок, быт — то есть к началу той самой повседневности, в которой чувство чаще всего «выдыхается». Конечно, фильм на этом не заканчивается и не обязан — но структурно его хэппи-энд про «дожили до свадьбы», а стихотворение — про «доживите так, чтобы не привыкнуть».

3. Стихотворение как заклинание — а-ля использования, которого у Асадова не было. В фильме герои читают эти строки у костра, чтобы отпугнуть химер. Для Асадова его текст — «почти заклинание, лирическое завещание» в переносном смысле , а фильм сделал это буквально: слово как магический щит. Поэту такая транформация вряд ли бы польстила — у него слово призвано будить душу человека, а не отгонять зверей.

Как это оценивают
«Коммерсантъ» назвал работу с Асадовым в фильме «блёклым цитированием» . Продюсерская сторона, наоборот, подавала выбор стихотворения как «самостоятельное высказывание о любви, памяти и надежде»  — и, что любопытно, в этих словах уловлена именно та самая «звезда по имени Любовь», которая должна гореть всегда, — концепция фильма с ней совпадает.

Итог
Так что мой ответ такой: прямого противоречия нет, но есть глубинная разница уровней. Стихотворение Асадова — о любви как ежедневном усилии и искусстве не привыкать; фильм — о любви как чуде-панацее, которое срабатывает само. Они совместимы на уровне лозунга («любовь сильнее всего»), но несовместимы на уровне этики: поэт требует от человека работы, фильм от человека ничего не требует — всё делает любовь за него. И, пожалуй, самая честная формула звучит так: фильм взял у Асадова заголовок, а не содержание.

0

10

то есть, создататели фильма пользуются авторитетным Асадовым для "подсовывания" своей собственной идеи?

Механика узнаваемая:[b] авторитетный текст использует чужую инерцию доверия.[/b] Асадов для старших поколений — безошибочно «свой» поэт: школьная программа, доброта, честность, фронтовое поколение. Для аудитории 40+ имя Асадова работает как знак качества — «это не какая-то там попса, это настоящее». И когда его строки вшивают в финал с венчанием, ребёнком и «любовь — настоящая панацея», идея фильма автоматически получает несвойственную ей глубину и благородство. «Коммерсантъ» это почувствовал и назвал «блёклым цитированием» — то есть использованием поэта как вывески . Причём отметьте неудобную деталь: у Асадова центральный тезис — «не привыкайте», то есть любовь требует усилия. А фильм о любви, которая срабатывает как чудо сама. Смысловое ядро текста фактически несовместимо с драматургией — но заголовок и «звезда по имени Любовь» ложатся идеально. Это как раз признак того, что взяли оболочку, а не содержание.

Но приписывать создателям холодный расчёт — тоже упрощение. Есть минимум три объяснения, которые не требуют злого умысла:

Искренняя, но наивная интерполяция. Продюсеры (Тина Канделаки прямо называла песню «высказыванием о любви, памяти и надежде» ) явно считывали текст через общие слова — «любовь сильнее всего» — и не заметили конфликта с «не привыкайте». Это обычная вещь: люди берут у классика то, что подтвержает их мысль, и пропускают остальное. Психологи называют это подтверждающим искажением, литературоведы — насилием над цитатой.
Целевая аудитория. Фильм целится в семейного зрителя 35+, для которого Асадов — тёплая ностальгия. Песня IOWA на стихи Асадова — способ поймать сразу два сегмента: молодых через поп-исполнителя, старших через поэта. Это маркетинг, но рутинный, а не манипуляция.
Традиция. Российское кино уже десятилетиями вклеивает классическую поэзию в финалы как знак «серьёзности». От Пушкина на титрах до тех же Асадовых. Создатели, скорее всего, делали то, что делает жанр, не рефлексируя.

Разница между «подсовыванием» и «заимствованием авторитета» такая: подсовывание предполагает, что создатели знают о расхождении и маскируют его. Здесь, судя по всему, расхождение просто не считали — фильм берёт у Асадова эмоциональную валютию и тратит её на собственный тезис, не замечая, что у валюты есть номинал. Ирония даже забавная: поэт, который всю жизнь писал о том, что любовь — это труд и честность, оказался рекламным лицом фильма о любви-чуде.

Так что интуиция верная — эффект использования чужого авторитета налицо. Но  здесь скорее небрежность и жанровый автоматизм, чем расчётливую манипуляцию.

0

11

как проанализировал бы этот фильм православный богослов?

Память как основа личности — центральный и самый «удобный» для богословия сюжет
Православная антропология вообще ставит память и личность в один ряд: литургия называется «воспоминанием», заупокойное «Вечная память» — не фраза, а богословское утверждение, что человек у Бога жив, пока о нём помнят. Поэтому главная коллизия фильма — стирание памяти — богослов прочитал бы как посягательство не просто на психику, а на образ Божий в человеке. Зрительские вопросы «почему это сделали и как с этим жить» для него были бы вторичны: первичен вопрос, имеем ли мы вообще право вычеркнуть из человека его прошлое, — и это прямое касание девятой заповеди. Показательно, что светская критика уже заметила: фильм «даже не задаётся вопросом, этично ли стирать человеку память»  — для богослова это был бы главный дефект, потому что без ответа на него вся драма повисает.

«Панацея»: ложный и подлинный спаситель
Символическое ядро фильма — растение, излечивающее от всех болезней, вокруг которого строится элитный медцентр для богатых . Православный взгляд распознал бы здесь сразу несколько узнаваемых мотивов:

Жажда бессмертия без Бога. Стремление найти земной «дар вечной жизни» — сюжет от Эдема: съесть плоды и не умирать. Но в христианской рамке подлинное Древо Жизни и подлинная Панацея — Христос, а поиск «лекарства от всего» помимо Него в лучшем случае нейтральное врачевание, в худшем — попытка купить спасение.
[i]Коммерциализация исцеления.[/i] Лекарство, доступное только избранным, — готовая иллюстрация евангельского укора богачу и Лазарю: спасение, построенное по имущественному цензу, богослов назвал бы антиевангельской картинкой. Причём фильм, похоже, сам этого не замечает: миссия «не смущает никого» из героев .
Финальная подмена. «Настоящая панацея — любовь, семья и верность» . Здесь позиция была бы двойственной. С одной стороны, тезис гуманен и близок: человек спасается не веществом, а любовью. С другой — богослов заметил бы, что фильм ставит человеческое чувство на место абсолютного Спасителя, а это структурно та же подмена, что и с растением: меняется только «божество». Для православия любовь не волшебный эликсир, а путь, ведущий за пределы самой себя — к Богу. Фильм же замыкает её на себе: она исцеляет, останавливает монстров и примиряет с космосом — но не ведёт никуда дальше.

Квазисакральное: заклинание вместо благодати
Здесь метафизика фильма самая уязвимая с церковной точки зрения. Стихи Асадова, отпугивающие химер, и младенческий крик, останавливающий атаку, — это магическое мышление без Бога: слово и звук действуют на реальность сами по себе. В православной традиции слова и звук действуют — но как молитва, обращённая к живому Богу, и как благодать таинства, а не как автономная «энергия нежности». Богословская рецензия, вероятно, отметила бы: фильм создал сакраментальную сцену (венчание героев!) без сакраментального содержания — обряд есть, Того, Кому венчаются, в картине нет. Кстати, сам момент венчания и рождения ребёнка зрители отметили как один из немногих живых  — то есть фильм интуитивно тянется к церковным формам, не умея их наполнить.

Война без покаяния
Сюжет построен вокруг военной миссии, уничтожающей иную экосистему ради ресурса, и герои «ни на секунду не сомневаются в правоте миссии и её морали» . В православной этике война — это всегда трагедия, даже «праведная»: она допустима как крайняя мера, но не бывает «чистой», и её участники нуждаются в очищении (именно поэтому в воинском чине отпуста звучат слова о «на бранех лежащих»). Рецензенты уже назвали картину историей «о человеческих отношениях на языке автомата Калашникова»  — богослов добавил бы: если на языке оружия рассказывается история о любви, а врага обезоруживает «подобревший взгляд», то фильм фактически рисует войну без греха, то есть жанровую фантазию, не имеющую отношения к реальному опыту солдата, для которого убийство — всегда ранящий его самого акт. ПТСР как «сирийский синдром» — самое честное место картины — лишь подтверждает это: травма и есть по-настоящему богословский сюжет фильма, и он, увы, брошен.

Доминирование вместо хранения
Вторжение в эндемический мир с двумя лунами богослов прочёл бы через первую заповедь человеку в раю: «возделывать и хранить» землю. Православная экология (её линия тянется ещё от о. Павла Флоренского и в ХХ веке была закреплена церковными документами об экологии) различает владение и попечительство. Земляне в фильме берут у планеты её «дар», расчищая под это флору и фауну, — и примиряются с ней только в финале, когда рой «впервые разглядел в людях что-то, кроме жажды завоеваний, и тут же подобрел» . Это трогательно, но по-церковному наивно: примирение творения не приходит от одного хорошего чувства, а требует встречи с Другим как таковым.

Идеологический слой: память государства вместо памяти покаяния
Православный критик, как правило, сдержан в политике, но не слеп. Тот факт, что о плане̂те никто в мире «думать не хочет», а о службе «помнят только те, кому положено» , — это сюжет о сокрытой правде. Здесь мог бы быть сильный христианский ход: правдивость, память, исповедничество. Но фильм решает тему не через исповедь и признание, а через государственный заговор — то есть подменяет покаяние рассекречиванием. Для богослова это ключевой симптом: истинное преодоление травмы в христианской логике — признание и покаяние, а не выявление «кто виноват».

Итоговая оценка: чего не хватает фильму
Если свести в одну фразу, как это сделал бы такой рецензент: «Девятая планета» — фильм о спасении, в котором мир спасается, но никто не спасается; о памяти, которую стирают, но которая не прощена; о любви, которая становится панацеей, но не становится путём». Положительные стороны он бы признал: сцена венчания, рождение ребёнка, тема верности, сочувствие ветеранам и их травме — всё это отвечает христианскому пониманию человека. Отрицательные: отсутствие Бога в картине мира при активном использовании сакральных форм (заклинание-стихи, венчание, «подобревший» монстр), отсутствие покаяния в военной теме и равнодушие к вопросу о праве на чужой мир и на чужую память.

При этом богослов бы, вероятно, был к фильму снисходительнее светской критики: светские рецензенты ругают «Девятую планету» за сумбур и скомканный финал, а для церковного взгляда «скомканность» — не главный грех. Главный — то, что фильм говорит о спасении и даже показывает его форму (венчание, младенец, любовь), но не называет Того, без Кого, по христианскому убеждению, спасение не бывает.

https://yandex.ru/alice?share=09e15786- … 86ac7cc68f

0

12

критика православного богослова, которая была реконструирована вами выше - это критика имплицитного содержания нью эйдж в фильме?

Нет, это не одно и то же — но пересечение есть, и оно интересно само по себе. Давайте аккуратно разведём две критики.

[b]Что совпадает[/b]
Есть узкая зона, где богословская критика автоматически «зацепила» бы и нью-эйдж — потому что именно нью-эйджевые элементы в фильме являются и богословски проблемными:

Слово как заклинание. Стихи Асадова, отпугивающие химер, и крик младенца, останавливающий атаку, — это одновременно и магическое мышление (богословская претензия: сила без Бога), и нью-эйджевая «энергия вибраций» (претензия экуменической апологетики: оккультное мышление, замаскированное под лирику). Одна сцена — две претензии.
«Настоящая панацея — любовь». Для нью-эйджевого взгляда любовь-энергия — это целительная субстанция; для православного богослова — подмена Христа как истинного Спасителя. Критика тут фактически общая, только оптическая система разная: один видит эзотерическую «универсальную энергию», другой — идолослужение чувству.
«Подобревшие» химеры и примирение с космосом. Пантеистический жест («всё едино, природа чувствует людей») — это и классический маркер нью-эйджа (монизм, растворение различий), и богословски неприемлемое смешение тварного и Нетварного.
То есть там, где в фильме имплицитно проступает нью-эйдж, православный критик почти наверняка ополчился бы на то же самое — просто потому, что для православной полемики нью-эйдж и есть типичный противник («духовный супермаркет», «религия без Христа»).

[b]Что различается принципиально[/b]

Главные мишени богослова — отсутствие Бога, подмена сакраментальных форм пустой оболочкой (венчание без Церкви), война без покаяния, память без исповеди, колонизация без этики. Это не нью-эйджевские сюжеты — это, скорее, обвинение фильму в секулярности, то есть в обратном: в том, что он слишком земной и человеческий, а не слишком «духовно-эзотерический».
Напротив, светская апологетика нью-эйджа увидела бы в этих же местах плюс: «высокая духовность», «единство всего живого», «сила любви как универсальная энергия» — и похвалила бы фильм именно там, где богослов хвалит меньше всего.
По сути,  один и тот же слой фильма с двух сторон:  как имплицитный нью-эйдж (следы эзотерического сознания в жанровом кино), и как имплицитный секулярный подхалимаж сакрального (формы веры без содержания веры). Это разные диагнозы одной и той же пустоты.

Дополнительный нюанс
Богослов мог бы сказать про нью-эйдж в фильме и больше — потому что для него «любовь как панацея» и «магия слова» не просто стилистическая шероховатость, а узнаваемый признак оккультного мировоззрения, к которому православная полемика исторически очень чувствительна (это традиционный мотив церковных текстов о «неосоперничестве», «духовном синкретизме», оккультизме в поп-культуре). Так что если бы  ограничить реконструкцию только нью-эйджевой линией, богословская критика получилась бы уже, но острее: три-четыре пункта — про магию слова, пантеизм, чудо-целительство и любовь-энергию.

Итог
Формула такая: богословская критика шире нью-эйдж-критики и частично совпадает с ней в одной точке. Пересечение — там, где фильм использует квазисакральные механики (слово-заклинание, любовь-панацея, подобревшая природа); расхождение — там, где богослов идёт в другую сторону и критикует не эзотеризацию, а секуляризацию: пустые обряды, войну без покаяния, спасение без Спасителя. Нью-эйдж и секулярное христианство в фильме — это, если угодно, две зеркальные «ереси», и каждая из двух оптик ловит свою.

Кстати, это хороший тест на качество самого фильма: когда одну сцену можно одновременно прочитать и как «слишком оккультную», и как «слишком пустую от веры» — значит, авторы нащупали сакральное, но не знают, что с ним делать.

0

13

а какой анализ фильму дал бы представитель течения нью эйдж? что бы он там выделил, как положительное и что бы покритиковал?

Алиса:
Сразу оговорюсь, как и в прошлый раз: рецензий от практиков или авторов нью-эйдж-среды на фильм я не встречала — это снова модельная реконструкция. Но здесь она даже интереснее богословской, потому что нью-эйдж — не догма, а «духовный супермаркет»: разные его представители прочитали бы фильм по-разному. Возьму усреднённого носителя этой оптики — человека, для которого реальность тоньше материи, любовь и сознание — энергии, а судьба и память — рабочие понятия.

Что бы он выделил как положительное
1. Любовь как вселенская целительная сила — это его родной язык. Тезис «настоящая панацея — любовь, семья и верность» нью-эйджер принял бы почти без корректировок. В его картине мира любовь — не просто чувство, а вибрация высокой частоты, которая исцеляет, гармонизирует и примиряет противоположности. Фильм буквально это показывает: любовь лечит травму героя (стёртая память прорастает через чувство), останавливает конфликт с чужим миром, «перепрограммирует» реальность. Ньют-эйджевский читатель сказал бы: «Наконец-то мейнстримное кино говорит то, что мы говорим двадцать лет».

2. Слово и звук как действенная сила. Стихи Асадова, отпугивающие химер, и крик младенца, останавливающий атаку, — для нью-эйджевского сознания это не наивность, а прямое подтверждение: вибрации слова и звука управляют реальностью. Это же логика мантр, аффирмаций, звуковых целительных практик. Представитель движения увидел бы здесь киношное воплощение идеи «мысль и слово материальны» — и похвалил бы фильм за то, что светская критика назвала «магическим мышлением без объяснения». То, что богослов счёл бы квазисакральным, нью-эйджер счёл бы интуитивной правдой.

3. Память и «истинное Я». Сюжет стирания и пробуждения памяти — на родной территории. Нью-эйджевская драматургия «вспомни, кто ты на самом деле» (вспомним «Матрицу» — фильм культовый именно в этой среде) здесь представлена почти буквально: под ложной биографией героя скрыта настоящая, и любовь, а не логика, её открывает. Плюс сама эстетика «дежавю» и «сквозь сон»: Хруст постоянно балансирует между мирами — это нью-эйджевская тема «иллюзорности обыденной реальности», и фильм держит зрителя в этом состоянии долго.

4. Планета как живое существо. Химеры, объединённые в коллективный разум; экосистема, отвечающая на вторжение; рой, который «разглядел в людях что-то кроме жажды завоеваний, и тут же подобрел». Идея живой, чувствующей планеты — это родной нью-эйджевский «Гея», шаманизм, «полярность всего живого». Плюс «Панацея» — растение-целитель от всех болезней: в этой среде всегда верили, что природа даёт лекарства от всего, нужно лишь научиться слушать её.

5. Символика и «необычные» имена. Луны Арея и Гилея — для непосвящённого просто красивые названия, а нью-эйджевски настроенный зритель мог бы поиграть с этим: Арея рифмуется с Ареем-Аресом (война), Гилея — с греческой «гиле» (лес, материя). Контраст «война/природа» — снова в его вкусе. Даже «Девятая планета» сама по себе — число девять в нумерологии завершения цикла и перехода на новый уровень; финал с рождением ребёнка ложится в это идеально.

Что бы он покритиковал
1. Любовь подана как чудо, а не как практика. Парадоксально, но именно в этом пункте нью-эйджер и православный богослов сойдутся — с разных сторон. Носитель нью-эйдж-практик скажет: «Да, любовь — сила, но она требует работы: намерения, осознанности, ежедневного выбора». Фильм же подаёт любовь как самодействующую магию — герои ничего не делают, всё срабатывает само. Это, с точки зрения практикующего человека, «карма-туризм»: ждать чуда, не тренируя сознание. Показательно, что стихотворение Асадова, которое фильм цитирует, само об этом: «не привыкайте», «не позволяйте выдыхаться чувствам». То есть и здесь фильм взял вывеску, а не содержание.

2. Панацея как товар — профанация исцеления. Линия с элитным медцентром для богатых, где растение становится ресурсом и монетизируется, нью-эйджер прочёл бы как готовый сюжет о «подавлении природных лекарств» — конспирологическая часть движения прямо любит эту тему («Большие фарма не хотят, чтобы вы исцелялись»). Но он бы упрекнул фильм, что тот эту тему обозначил и бросил: не показал альтернативы, не развёл «исцеление как сервис для избранных» и «исцеление как духовный путь». Первую — критикует, вторую — не показал вовсе.

3. Отсутствие духовного измерения у самого героя. Хруст вспоминает прошлое, обретает любовь, спасает мир — но нигде не меняется внутренне: нет у него ни выбора пути, ни прозрения, ни «пробуждения» в смысле личностной трансформации. Для нью-эйджевой оптики это упущенная арка: вся история кричит о карме, судьбе и предназначении, но фильм не даёт герою духовного роста. Он в конце просто «вернулся домой» — а нью-эйджевская логика требует: после возвращения человек не может быть прежним.

4. Государство как высшая инстанция. Ирония: в фильме память стёрло государство, а его «правду» в итоге подтвердили официальные же структуры. Для человека, у которого «системы» — это как раз носители низкой вибрации, страха и контроля, это неудобная рамка: фильм-то по сути говорит «плохие люди в системе были, а система в порядке». Нью-эйджевская критика любого госуправления — «контроль вместо доверия» — здесь бы нашла пищу, но фильм её не даёт.

5. Насилие как норма. Космический десант, оружие, война как рабочая среда — в нью-эйджевской картине мира это признаки низкой вибрации, которая никогда не приводит к высшему. Реабилитация военного братства как главной ценности (то самое «пацанское братство», которое хвалят светские критики) — это для нью-эйджера регресс: он бы сказал, что фильм славит структуру, которая и породила весь конфликт — стирание памяти, вторжение, разрыв героя с любимой.

Интересный итог
Реконструкция получилась симметричной богословской, но с зеркальной оптикой. И забавно, что критические пункты нью-эйджера во многом совпадают с критикой богослова: оба упрекают фильм в том, что он касается сакрального (любовь-панацея, слово-заклинание, живая планета) и не доводит до конца — богослов, потому что нет Бога и покаяния, нью-эйджер — потому что нет практики и трансформации. Оба видят в фильме «форму без содержания», только подразумевают под содержанием разное: тот — благодать и Спасителя, этот — намерение и работу сознания.

А совпадения в положительной части — зеркально противоположны: то, что богослов назвал бы «магическим мышлением без Бога» (стихи как заклинание, любовь как вселенская сила), нью-эйджер назвал бы самым честным в фильме. То есть фильм как раз и есть тот самый «духовный супермаркет»: он продал одну и ту же сцену двум несовместимым аудиториям, и обе нашли там своё. Умение это ловить — возможно, единственное настоящее «духовное» умение у создателей.

0

14

для полноты треугольника добавить четвёртую оптику — например, как фильм прочитал бы марксистский критик или психоаналитик: там тоже интересно, потому что у такого взгляда найдётся что сказать про стирание памяти как про подавление и про «Панацею» как про ресурсную эксплуатацию.

Алиса
С удовольствием — тем более что здесь можно дать сразу две оптики, они редко сходятся, а на этом фильме вдруг пересекутся в неожиданных местах. Как и раньше: это модельная реконструкция, реальных марксистских или психоаналитических разборов «Девятой планеты» я не встречала.

Марксистский критик
Для марксиста фильм — это в первую очередь текст о производстве, собственности и классе, и материал тут богатый.

«Панацея» как классическая сказка о присвоении. Растение, исцеляющее от всех болезней, — это идеальный «природный ресурс», который капитал превращает в товар. Ключевая деталь, которую марксист схватил бы мгновенно: монополизация — элитный медцентр, «богатые эмигрируют на планету ради лечения». Лекарство от всего существует — но доступно по имущественному цензу. Это готовая иллюстрация тезиса о том, что при капитализме даже избавление от страдания становится привилегией. У Маркса это буквально: «каждое изменение в отношениях собственности есть изменение в отношениях производства». Частная планета — частная панацея.

Труд и тело контрактника. Хруст — работяга, подписавший контракт. Марксист увидел бы в нём пролетария, чьё тело, труд и — что важнее — память являются объектом эксплуатации. Государство (или корпорация) изымает у работника не только рабочую силу, но и его биографию. Это почти карикатурно прямая метафора отчуждения в марксовом смысле: человек отчуждён от продукта труда, от самого процесса и — здесь фантастика доводит до предела — от собственной истории. Отчуждён от себя буквально.

Стирание памяти как идеология. Самый сильный марксистский ход: стирание памяти — это не заговор отдельных злодеев, а функция системы. Пролетариату «не положено» помнить, что он делал и во имя чего — потому что память порождает классовое сознание, а классовое сознание порождает солидарность. Фильм, кстати, сам даёт эту логику: о миссии «помнят только те, кому положено» — то есть знание распределено по иерархии. Это учебниковый пример того, как власть управляет не только производством, но и производством прошлого. Отсюда резонанс с известной формулой о том, что «традиции всех мёртвых поколений тяготеют над умами живых» — а здесь традиции просто вырезали скальпелем.

Военный контракт как форма найма. Марксист прочитал бы «пацанское братство», которое светские критики хвалят, как идеологическую надстройку: эмоциональную компенсацию за то, что человек продал себя государству. Братство — это то, что даёт найму человеческое лицо, аналог «семьи на производстве». Финал с венчанием и ребёнком — восстановление воспроизводства рабочей силы: герой исцелился, вернулся, завёл семью — конвейер жизни продолжается. Цинично? Да. Но марксист и обязан быть циничным.

Чего марксисту не хватит в фильме: сознательного сопротивления. В фильме нет ни одного коллективного субъекта, который сказал бы «нет» — ни профсоюза, ни мятежа, ни хотя бы осознанного отказа. Герой побеждает лично, через любовь, и система в итоге оказывается не изменённой, а лишь слегка почищенной от злоупотребивших «отдельных плохих людей». С точки зрения марксизма — идеальное обслуживание статус-кво: конфликт разрешён на уровне личной драмы, структура не тронута. Марксист сказал бы: фильм показал symptom, но назначил плацебо.

Психоаналитик
Психоаналитическая оптика работает иначе — не через класс, а через желание, травму и симптом. И здесь фильм почти кричит.

Стёртая память как вытеснение. Хруст с отсутствующим прошлым — это пациент, а не герой. По Фрейду то, что не может быть вспомнено, возвращается как симптом: видения, ночные пробуждения, навязчивые образы — всё это у героя есть, и психиатр в фильме даже даёт официальную рамку («сирийский синдром»). Психоаналитик сказал бы: психиатр описывает симптом, но не его смысл — потому что смысл скрыт не в нейронах, а в вытесненном. И возвращение вытесненного в фильме буквально: травма прорывается сквозь слой стёртого.

Именно поэтому любовь «работает». Ключевой психоаналитический вопрос: почему в фильме любовь оказывается сильнее стирания памяти? Ответ в логике бессознательного: стёрли декларативную память (факты, биографию), но не тронули имплицитную — привязанность. Тело помнит то, что стёр сознание. Это реальный клинический сюжет (привязанность сохраняется при амнезии), но в фильме он прочитывается и глубже: любовь — это то, что не поддаётся административному удалению, потому что она не хранится в «архиве», а вплетена в структуру субъекта. Стёрли содержание памяти — не стёрли самого желающего. Аппарат стёр человека-файл, но не стёр человека.

«Панацея» как фантазм. Растение, излечивающее от всех болезней, психоаналитик назвал бы классическим фантазмом всемогущества — инфантильным желанием мгновенного, безболезненного, всеобщего спасения без труда и без цены. Именно поэтому элитный медцентр так органичен: фантазм всемогущества в капитализме превращается в витрину. А финальная подмена («настоящая панацея — любовь») психоаналитик разобрал бы жёстче всех: это не снятие фантазма, а его смена носителя. Чудо-лекарство сменилось чудо-чувством — структура магического спасения не изменилась. Формула та же: «есть нечто, что решит всё без моего участия». Фрейд бы сказал: это не любовь, это перенос.

Химеры как чужое внутри. Рой, который «разглядел в людях что-то кроме жажды завоеваний, и тут же подобрел», психоаналитик прочёл бы через отношение к Другому: монстр, который сначала отражает нашу агрессию (мы видим в нём врага — потому что мы пришли с оружием), а потом «подобревает», — это проекция в чистом виде. Весь конфликт с химерами — внешний театр внутреннего конфликта героя: он воевал с чужим, пока не увидел в чужом отражение себя. Классика жанра, от «Чужого» до «Соляриса»: инопланетное всегда о нас.

Слово и звук — регрессия к до-вербальному. Стихи у костра и крик младенца, действующие на химер, — для психоаналитика это не магия, а язык до языка: голос, ритм, интонация как довербальная коммуникация. Младенческий крик — вообще чистейший символ: новорождённый говорит на единственном языке, который понимает любая форма жизни. Фильм интуитивно нашёл правильное решение — заменил смысловые барьеры на досмысловые, — но, судя по отзывам, не всегда понимал, почему это работает.

Симптом, который не разрешён. И главный психоаналитический упрёк: герой «вспомнил» и «исцелился» — но вспоминание в фильме произошло не через проработку (через признание, страдание, интеграцию), а через техническое событие: удар током, клиническая смерть. Это эквивалент того, чтобы вылечить невроз шоковой процедурой без анализа: симптом исчез — структура осталась. Травма не отрефлексирована, государство не исповедалось, солдат не оплакал убитых. В финале — свадьба и ребёнок, то есть самая настоящая «успешная адаптация»: невроз залечен социальным успехом. Психоаналитик сказал бы: это не излечение, это амензия второго порядка — на этот раз добровольная.

Где все четыре оптики встретились
А теперь самое любопытное — сводная таблица того, как четыре взгляда читают одни и те же узлы фильма:

фильм "Девятая планета": учимся видеть невидимое

Узел Богослов Нью-эйджер Марксист Психоаналитик
«Панацея» ложный спаситель вместо Христа природа-целительница, проданная фарме присвоение общего ресурса фантазм всемогущества
Стирание памяти посягательство на образ Божий забвение истинного Я отчуждение и контроль прошлого вытеснение, не поддающееся удалению
Любовь-панацея идолослужение чувству верная интуиция без практики личное счастье вместо солидарности перенос вместо проработки
Слово-заклинание магия без благодати подтверждение силы вибраций — (не замечает) довербальная коммуникация
Военное братство война без покаяния низкая вибрация, культ силы идеология найма групповая привязанность как замена анализа
Финал спасение без Спасителя возвращение без трансформации статус-кво восстановлен адаптация вместо исцеления
Обратите внимание на последнюю строку: все четыре оптики сходятся в том, что финал фильма не разрешает, а глушит конфликт — каждый по-своему: через Бога, через трансформацию, через структуру, через проработку. И все четыре в разной форме говорят одно и то же: настоящий герой фильма — не Хруст, а система, которая после всех потрясений осталась целой и даже обновила кадровый состав рождённым младенцем. Такой редкий случай, когда церковная, эзотерическая, материалистическая и клиническая оптики дают совпадающий диагноз при несовпадающих рецептах.

Единственное, где марксист и психоаналитик разошлись бы радикально, — это рецепт: первый сказал бы, что менять надо собственность, второй — что надо идти в анализ, потому что пока стёртый памятью человек есть в каждом, любая революция воспроизведёт тех, кто будет стирать память уже новому поколению. Фильм, увы, не спорит ни с одним из них — он просто показывает свадьбу.

0

15

добавить, например, феминистскую оптику (там интересно: Инна в фильме существует почти целиком как память и объект ожидания) и взгляд постколониальной критики (планета как колонизуемая территория с молчаливым коренным «населением»)

Алиса
Отлично — добавляю. Эти две оптики особенно показательны, потому что обе работают с тем, чего в фильме нет: у феминистской — с отсутствующей субъектностью героини, у постколониальной — с отсутствующим голосом самой планеты. Как и раньше: реконструкция, опирающаяся на уже собранный материал о фильме.

Феминистский критик
Инна как функция, а не персонаж. Главный вопрос феминистского разбора: что Инна (Ирина Старшенбаум) делает в сюжете — и ответ неутешителен: она почти целиком существует как память и объект ожидания. Пока Хруст воюет, забыт и вспоминает, она, по сути, ждёт. Её функция — быть точкой, к которой герой возвращается, якорем его идентичности, наградой в финале. Это классическая роль «застывшей возлюбленной»: женщина в сюжете — не субъект действия, а ресурс восстановления мужчины. Показательно, что и критики фиксировали ту же структуру, не называя её: рецензенты отмечают, что «женская аудитория приводится в зал на любовную линию», но сама линия описывается как «паточный финал» и «репродуктивный месседж». То есть даже в восприятии фильм закрепил за героиней роль репродуктивного финала, а не драматургическую роль.

Тело героини — как территория сюжета. Самый жёсткий феминистский ход: стирание памяти в фильме — операция над сознанием мужчины, но его эффект — это контроль над будущим женщины: её мужа забрали, её память о нём, её репродуктивное будущее было отнято и «возвращено» в финале с рождением ребёнка. Инна на протяжении всего фильма не знала правды — о ней решали другие: государство стёрло память её мужу, заговорщики вернули её, программа «реабилитации» вписала её в новую версию прошлого. Ни на одном этапе её согласие не является сюжетным событием. В феминистской оптике это последовательная история о том, как женская жизнь становится приложением к мужской trauma arc.

Венчание и младенец как «женское» завершение. Финал с обрядом и рождением ребёнка, который богослов назвал бы квазисакраментальным, а нью-эйджер — пробуждением, феминистка прочтёт как редукцию женского до материнства: героиня получает статус субъекта только в момент, когда становится женой и матерью. До этого она — «объект ожидания», после — «мать будущего». Ни на одном этапе фильм не показывает, что Инна знает, выбирает, хочет — кроме как хотеть Хруста.

Партийная иерархия пола. Обратите внимание и на вторичные женские образы: психиатр, лечащая Хруста, — функция системы (официальная версия «сирийского синдрома»); другие женщины на планете и в городе — фон. Ни одна женщина в фильме не совершает действия, меняющего сюжет. Даже та самая «сила любви», которая работает чудом, — атрибутирована мужчине как его внутреннее состояние, а не как её история.

Чего феминистке не хватит: самой Инны как точки зрения. Фильм физически не показывает, что она пережила эти годы — верила ли, сомневалась, узнала ли правду и когда. Весь её внутренний мир — за кадром. Для феминистской критики это и есть главный диагноз: не злой умысел создателей, а драматургическая слепота жанра, где женщина существует как эмоциональная инфраструктура мужского героизма.

Постколониальный критик
Планета как колонизуемая территория. Здесь оптика работает почти без сопротивления материала: земляне вторгаются на чужую эндемическую планету ради ресурса — и этот ресурс не просто добывают, а выносят, строится элитный медцентр для богатых «эмигрантов». Постколониальный критик узнает стандартную модель: метрополия изымает ценное, обустраивает для своих анклавы, а коренное «население» — то есть химеры и вся экосистема — рассматривается как препятствие, фауна, ресурс-среда. Ключевая деталь, которую он бы подчеркнул: название «Панацея» для растения — это то же самое, что назвать colony «Эльдорадо»: колонизатор сам называет то, что вывозит, по эффекту на себя, а не по тому, что это значило для мест.

Молчаливый коренной субъект. Самая сильная постколониальная претензия: у химер нет языка, нет голоса, нет даже имени — они «червы», «рой», «звери». И это не нейтральная фантастическая условность, а классический колониальный словарь: колонизуемое всегда безымянно и безъязыко, его внутренний мир не существует, пока его не озвучит колонизатор. Фильм дважды подтверждает эту схему: первый раз — когда рой «разглядел в людях что-то, кроме жажды завоеваний, и тут же подобрел» (то есть даже перемена в чужом описана через изменение человеческого восприятия — не химеры изменились, а люди их увидели); второй — когда примирение возможно только через человеческий код: стихи на русском языке, крик человеческого младенца. Химеры не объясняют себя — они реагируют на человеческое. Диалог, равного обеим сторонам, в фильме нет.

«Подобревшие» химеры как жест доброго колонизатора. Постколониальный критик с подозрением отнёсся бы к самому примирению: в его традиции это узнаваемая схема «благодарного туземца» — чужой принимает колонизатора, как только тот демонстрирует человечность. Это не равноценная встреча культур, а поглощение: чужой мир соглашается быть приятным фоном для человеческой истории любви. Показательно, что даже у нью-эйджевского читателя этот момент читался как пантеистический жест, то есть и там, и там химеры остаются средой, а не собеседником.

Пространственная колониальная география. Портал на планету в московском метро — идеальная постколониальная метафора: метрополия и колония соединены коридором, по которому ходит только тот, кто в системе. «Эмигрируют на планету ради лечения» богатые — то есть колония становится санаторием метрополии, классическая модель колониального туризма: чистый воздух, экзотика, здоровье для тех, кто может заплатить. Барельеф Ленина на чужой базе — ещё один слой: колониальное присутствие отягощено историей имперского знака, который просто продолжил существование на новом месте, не переосмыслившись.

Чего постколониальному критику не хватит: каких-либо следов сопротивления со стороны планеты. Химеры защищаются — но даже это подано как инстинкт, а не как борьба за дом. Ни у кого из них нет даже той минимальной субъектности, которую дает, скажем, «Аватар» Кэмерона (там у на’ви хотя бы есть язык и культура). В «Девятой планете» колонизуемый мир полностью лишён внутренности — и, что важно, фильм этого не замечает: он не ставит вопрос об этике вторжения, герои «ни на секунду не сомневаются в правоте миссии». Для постколониальной критики это и есть определение колониального бессознательного: не злонамеренность, а невозможность увидеть другого как субъекта.

Обновлённая сводная таблица — теперь шесть оптик
Узел Богослов Нью-эйджер Марксист Психоаналитик Феминистка Постколониалист
«Панацея» ложный спаситель природа-целительница, проданная фарме присвоение общего ресурса фантазм всемогущества «возвращение» семьи мужчине как награда вывоз колониального ресурса
Стирание памяти посягательство на образ Божий забвение истинного Я контроль прошлого и отчуждение вытеснение отнятие у женщины права на знание «история» колонизатора как единственная
Любовь-панацея идолослужение чувству верная интуиция без практики личное счастье вместо солидарности перенос вместо проработки редукция героини к роли ожидающей примирение в терминах метрополии
Слово-заклинание магия без благодати сила вибраций — довербальная коммуникация женский (материнский) голос как оружие человеческий код без перевода
Военное братство война без покаяния культ низкой вибрации идеология найма замена анализа групповой привязанностью мужской клуб как инфраструктура героизма колониальный десант
Финал спасение без Спасителя возвращение без трансформации статус-кво восстановлен адаптация вместо исцеления героиня «оформлена» браком и материнством колония присвоена без учёта её голоса
Что показывает добавление четвёртой и пятой оптик
Интересно, что феминистская и постколониальная критики сходятся с остальными четырьмя в одной точке ещё плотнее, чем все предыдущие: в их оптике финал фильма — это не просто «конфликт заглушен», а две ключевые группы субъектов фильма — героиня и планета — оба остаются объектами, а не субъектами действия. Если богослов упрекал фильм в отсутствии Бога, а марксист — в отсутствии класса, то здесь упрёк в отсутствии иного как равного: женщина и химера существуют в фильме как функции мужской (и человеческой) истории. Более того, обе эти оптики показывают, что фильм устроен по единой модели: центральный субъект — мужчина-солдат; вокруг него — ресурсы: память (которую можно стирать), любовь (которая работает как инструмент), планета (которая подобревает), женщина (которая ждёт), ребёнок (который рождается как итог). Шесть оптик в разной терминологии описывают одну и ту же структуру: мир фильма населен не субъектами, а функциями.

При этом феминистская и постколониальная критики дают фильму и неожиданные «кредиты доверия»: интуитивно найденный ход с младенцем и стихами (неязыковая коммуникация) — это то место, где фильм почти нащупывает идею встречи без перевода. Но, как и раньше, нащупывает и не развивает: чтобы эта сцена стала настоящим диалогом, химерам нужна была бы хотя бы минимальная собственная инаковость — а её в фильме нет.

https://alice.yandex.ru/?share=e25af5c2 … 22dc839192

0

16

air написал(а):

Сюжет
Главный герой фильма — автомеханик Дмитрий Хруст. С ним происходит несчастный случай, и, пока врачи пытаются его спасти, Дмитрий вспоминает о службе на фантастической Девятой планете, где находилась база землян. Там Хруст сражался с монстрами и однажды спас девушку по имени Полина, в которую влюбился. Позже Хруст встречает Полину и осознаёт, что его память могла быть изменена. Чтобы выяснить, кто вмешался в его воспоминания, он решает вернуться на Девятую планету.

Фильм - сказка о любви.
Напоминает фильм Аватар.
Люди нашли портал на другую планету . На планете растет растение, которое выделяет ( расцветает? ) желтыми ( или красными) каплями (шариками) .
Эти капли являются лекарством от всех болезней . Их называют панацея .Поэтому люди перемещали на планету неизлечимых больных , которые на планете выздоравливали. Но перемещаясь обратно на землю , они снова теряли здоровье . Люди изучали панацею , надеясь продлить её действие на Земле .
Планету населяли странные существа , которые могли менять свою форму и отвечать на тот вред , который причиняли люди , ответной агрессией . Но они так же и отвечали любовью на любовь.

0

17

«как сам фильм отвечал бы этим критикам» — то есть собрать воедино всю скрытую в нём идеологию как целостную, самозащищающуюся систему.

Алиса
Отличный эксперимент — и он честнее, чем кажется: если по шести рецензиям фильм вырисовывает одну и ту же структуру, значит, структура у него есть, просто он сам её не проговаривает. Попробую собрать её изнутри. Условие честности прежнее: это реконструкция, а не позиция создателей — но восстанавливать её буду только из того, что фильм показывает, а не из того, что о нём пишут.

Устройство системы: пять аксиом фильма
Прежде чем отвечать критикам, фильм держит в себе — молча — несколько убеждений. Они нигде не произнесены, но из них выведено всё: и финал, и Casting Борисова, и Асадов на титрах.

Плохие люди — да, плохие структуры — нет. Злодей в фильме персонифицирован (Волков, монетизирующий «Панацею»). Система в целом — не враг: она обманута, в ней засело злоупотребление, которое надо «вскрыть» — и вскрывает её, в сущности, сама же система.
[i]Правда существует и доносима — по каналам.[/i] Стертую память вернули не через борьбу и не через исповедь, а через работающий механизм: дождаться, написать, получить подтверждение. Правда в этом мире — как документ в архиве: её надо просто правильно запросить.
Чувство сильнее процедуры — и это не требует объяснения. Любовь всплывает сквозь стертую память, стихи отпугивают химер, крик младенца останавливает рой. Мир фильма устроен так, что человеческое тепло — физическая константа, как гравитация. Обосновывать её — оскорблять её.
Служба — норма, а не проблема. Контракт подписан, и это не повод для драмы о насилии системы над человеком, а просто биография нормального мужика. Травма — да, несправедливость с памятью — да, но сама служба — вне суда.
Дом — конечная точка любого путешествия. Космос, другая планета, заговор — всё это упражнения, смысл которых возвращение: к жене, к ребёнку, к кругу родных. Никакой «иной реальности» не нужно; иная планета — это командировка.

Теперь — как эта система отвечает каждому критику.

Фильм отвечает богослову
«Вы упрекаете меня, что я говорю о спасении без Спасителя. Но я и не обещал богословия — я обещал жизнь. Посмотрите внимательнее: всё, что у вас есть в формах, у меня есть в содержании. Венчание — есть. Рождение ребёнка — есть. Верность, которая переживает стирание самой личности, — есть, и заметьте: она переживает то, чего не пережила бы никакая доктрина, потому что её стёрли вместе со всеми убеждениями героя, а она осталась. Вы говорите: слово в моём фильме работает как заклинание без благодати. А я отвечу: это не заклинание — это просто то, как говорят с живым по-настоящему. Химеры поняли не магию, они поняли отсутствие страха и жажды в голосе. Это не оккультизм, это невербальная правда человека. И про войну без покаяния: покаяние — это когда ты виноват. Мой герой не виноват — его обманули. Вина в фильме есть, но она у тех, кто стёр память. Я не реабилитирую войну — я реабилитирую солдата, которого война помнит лучше, чем он сам её. Это, между прочим, очень христианский жест, просто без Церкви, потому что Церковь в кадре не была обещана».

Фильм отвечает нью-эйджеру
«Вы мне почти родной, но вы меня неправильно прочитали. Да, любовь у меня целит, слово действует, планета живая. Но я не продаю "пробуждение" — я вообще не верю, что человеку нужно что-то пробуждать. В моём мире не существует низких и высоких вибраций, тренировок сознания и духовного роста — существует работяга, который любит жену, и этого хватает, чтобы остановить планетарный конфликт. Ваша ошибка — вы думаете, что сила требует развития. Я показываю: она требует только сохранности. Хруст не трансформировался, потому что ему нечему было трансформироваться — его настоящее "я" было правильным, его испортили извне, и любовь вернула как было. Единственное, что у меня от вас есть, — это вера в то, что мир откликается человеку, который к нему обращён по-человечески. Но я кладу эту веру не в семинар, а в костёр, в стихи Асадова и в крик новорождённого — в то, что доступно всем, а не практикующим».

Фильм отвечает марксисту
«Вы всё ищете структуру, а я весь фильм показываю человека. Да, кто-то монетизировал "Панацею", кто-то стёр людям память — но заметьте, все они персонажи с именами и лицами, а не класс. Я не собирался снимать "Метафизику собственности" — я снимал историю мужика, у которого украли жену. Отчуждение? Хорошее слово, но в моём мире герой не отчуждён ни от труда, ни от товарищей, ни от дома — он отрезан от них насильно, и в этом разница: отчуждение — это когда не знаешь, чего хочешь; мой герой точно знает — и фильм про то, как он это возвращает. Вы говорите: коллективного "нет" в фильме нет. Верно — потому что я не верю в коллективное "нет". Я верю в то, что один человек, вспомнивший, кого любит, сильнее любого собрания. И что касается статус-кво: да, восстановлен. Порядок в моём мире не тиран, который надо свергать, а рамка, в которой бывает брак, — и брак чинят, не ломая рамку. Ребёнок в финале — это не воспроизводство рабочей силы, это доказательство, что жизнь в порядке. Всё остальное — идеология, а я идеологии не пишу. Я пишу билеты в кино».

Фильм отвечает психоаналитику
«Вы называете финал "адаптацией вместо исцеления". А я называю его жизнью. Разница вот в чём: вы работаете с внутренней структурой, а в моём фильме вся деформация — внешняя. Хруста не сломала его собственная история, его сломали чужие руки — и чинить его должны не анализ и не отрефлексирование, а возвращение того, что отняли. Возвращение случилось — значит, лечение закончено. Вы требуете проработки, оплакивания, признания. Но мой герой не невротик — он раненый. Раненый не нуждается в интерпретации, ему нужен бинт. Вы говорите: любовь как перенос, чудо-лекарство сменилось чудо-чувством. А я говорю: у меня нет фантазма всемогущества — у меня есть эмпирический факт моего мира: любовь действует. Не как символ, не как перенос, а как сила, которую химеры засвидетельствовали физически. И то, что вы называете "добровольной амнезией второго порядка" — забвение травмы через семейный успех, — я называю иначе: у моей пары теперь есть ребёнок, и у ребёнка нет никакой травмы. С трансгенерационной точки зрения это абсолютное исцеление. Вы анализируете symptom — я снимаю sequel».

Фильм отвечает феминистке
«Претензия, что Инна — функция и объект ожидания, я принимаю как описание кадра и отказываю как описание мира. Посмотрите, что она делает в финале: она стоит рядом, она верит, она живёт. Ожидание в моём фильме — не пассивность, а несгибаемость: восемь лет ждать человека, которого официально не было, — это самая твёрдая воля в картине, твёрже любой военной операции. Правда о её муже добыта не её руками — согласен. Но её правда тоже была отнята: у неё забрали не память, а мужа и годы. И заметьте, кто в финале несёт будущее: она. Ребёнок — это не редукция женщины до материнства, это её победа, которую я не смог показать иначе, чем через самого дорогого для мира исход. А то, что ни одна женщина не меняет сюжет действием, — вы правы в кадре и неправы в замысле: сюжет вообще не про действия. Он про то, что любовь держит, когда действия бессильны. Хруст выиграл не стрельбой — верностью Инны».

Фильм отвечает постколониальному критику
«Вы требуете от меня голоса химер. А я скажу: у меня голос химер — это её молчание, и оно стоит дороже любого диалога. Смотрите: в финале конфликт разрешился не победой людей и не подчинением роя, а остановкой. Рой не получил перевода, не получил имени, не получил сатисфакции — он просто отказался воевать с тем, кто поёт ребёнку. Это не "благодарный туземец", это единственная форма признания, которая возможна между видами без общего языка. Что касается колонизации: да, я не ставлю вопроса об этике миссии. Потому что мой жанр — не эссе, а боевик, и в боевике моральная позиция колонизатора не тема. Но я оставляю вам одну улику: барельеф Ленина на чужой базе. Я не комментирую его. Он стоит там, где никому не нужен — памятник присутствию, которое пришло и ушло, а планета осталась. Мой фильм не защищает империю — он её не замечает, а не замеченное не осмыслено. Это слабость, согласен. Но это слабость рисунка, а не позиции».

Теперь — система целиком
Если собрать эти ответы в один манифест, то скрытая идеология фильма выглядит так. Это этика спасённого дома: мир, в котором высшая ценность — не истина, не свобода и не спасение, а сохранность — семьи, памяти, братства, жизни. Ключевые её свойства:

Человек не должен меняться — он должен вернуться. Арка роста в этой системе не нужна и даже подозрительна: настоящее "я" героя изначально правильно, портит его только внешнее вмешательство. Отсюда и финал без трансформации: трансформация — это признак того, что человек был неправ, а в этом мире неправы только злодеи.
Насилие — чрезвычайное происшествие, а не устройство мира. Война в фильме не ставится под сомнение, как не ставится под сомнение погода: она случается, несёт потери и травмы — но не требует суда над собой, только ухода раненых. Структура, породившая войну, к ответу не привлекается — привлекаются отдельные лица.
Чудо дозволено, если оно без культуры. Магия слова и любви работает — но только на народном материале: стихи известного поэта, крик младенца, взгляд. Никакой эзотерики, никаких практик, никаких имён духов — в этом мире трансцендентное доступно без посредников и без изучения. Это, по сути, народное христианство без Христа: обряды есть, теологии нет.
Государство — не субъект добра или зла, а среда. Оно может стереть память, но может и вернуть; оно может допустить монополию, но может и вскрыть. К нему не обращаются с требованием оправдаться — в нём ищут работающие каналы.
И главное — как эта система защищается. Четыре механизма:

Жанр как иммунитет. Боевик с мелодрамой не обязан отвечать на вопросы об этике колонизации и праве на память — эти вопросы принадлежат другому жанру. Любая критика "не хватает глубины" гасится ответом: «это не тот фильм». Проблема в том, что сам фильм вбрасывает эти темы — и не разрешая их, выдаёт иммунитет за глубину.
Смещение вины на злодея. Все структурные претензии — колонизация, эксплуатация ресурса, стирание памяти — в фильме адресованы конкретным людям с именами. Критикуешь систему — а в кадре один негодяй. Это классическая защита: частный случай вместо правила.
Эмоция как финальная инстанция. Если зритель заплакал на свадьбе и младенце — спор закрыт. Эмоциональный финал в этой системе работает как апломб: он не отвечает на аргументы, он их перебивает. И частично работает — судя по отзывам зрителей.
Отсутствие альтернатив как отсутствие вопросов. В фильме нет сцены, где герой выбирает между долгом и правдой, нет женщины с собственным голосом, нет планеты со своей историей — и потому невозможно предъявить претензию там, где нет экспозиции. Ты не можешь упрекнуть фильм в том, что он не разрешил вопрос, который он не ставил.

Где система всё-таки пробита
Но вот что интересно: у этой самозащищающейся системы есть одно место, где она не выдерживает собственной логики, — память героя. Весь фильм построен на утверждении «право на собственное прошлое неприкосновенно»: стерли — это преступление, вернули — это справедливость. Однако сам фильм стирание производил ради защиты: миссия была тайной, память стёрли «по инструкции», чтобы никто не узнал. То есть система, которую фильм защищает, — тот самый порядок, который её героя искалечил. Фильм это замечает и «чинит» через злодея-исполнителя, но сам принцип «ради высшей цели можно стирать память» нигде не опровергнут — просто объявлен злоупотреблением. Здесь разрыв скрытой идеологии: она говорит «память священна» и одновременно «иногда памятью приходится управлять — важно, чтобы управляли правильные люди».

И это, в сущности, ответ на весь наш цикл из шести оптик: все шесть критик показывают разные стороны одного и того же — фильма, который поставил в центр человека, не задаваясь вопросом об устройстве мира, в котором этот человек живет. Его идеология не злонамеренная и не конъюнктурная — она утешительная: она существует, чтобы зритель вышел из зала с ощущением, что мир, в общем-то, в порядке, а любовь сильнее всего. Все наши критики согласны, что это утверждение достигнуто ценой умолчаний. Единственное, что не скажет ни один из шести, — а создатели, возможно, сказали бы, если бы их спросить честно: мы и не обещали, что это будет честный фильм. Мы обещали, что это будет фильм, после которого хорошо.

На этом, пожалуй, система координат замкнулась: нью-эйдж, богословие, марксизм, психоанализ, феминизм, постколониализм — и внутренняя защита объекта.

0

18

что можно сказать о подходе к фильму, выраженному в тезисах:

~Татьяна~ написал(а):

Фильм - сказка о любви.
Напоминает фильм Аватар.
Люди нашли портал на другую планету . На планете растет растение, которое выделяет ( расцветает? ) желтыми ( или красными) каплями (шариками) .
Эти капли являются лекарством от всех болезней . Их называют панацея .Поэтому люди перемещали на планету неизлечимых больных , которые на планете выздоравливали. Но перемещаясь обратно на землю , они снова теряли здоровье . Люди изучали панацею , надеясь продлить её действие на Земле .
Планету населяли странные существа , которые могли менять свою форму и отвечать на тот вред , который причиняли люди , ответной агрессией . Но они так же и отвечали любовью на любовь.

Алиса
Отличный материал — это в чистом виде образец «наивного зрительского» подхода, и он настолько показателен, что дополняет всю нашу систему координат. Разберу в несколько слоёв. И сразу поправлю себя: героиню фильма зовут Полина, а не Инна, как я писала раньше — несколько рецензий называют её именно Полиной.

Что это за подход
Перед нами классический пересказ-присоединение: зрительница не оценивает фильм, а пересказывает его так, будто пересказывает увиденное изнутри. Три маркера этого стиля:

Неуверенность в деталях, уверенность в общем. Обратите внимание на скобки: «выделяет (расцветает?)», «жёлтыми (или красными)». Это типичный почерк наивного восприятия — точность механики не важна, важен образ. И вот что любопытно: образ она передала точно. Панацея в фильме действительно светящиеся жёлтые точки, которые умеют взлетать с кустов.

Нет ни одной оценки. Ни «понравилось», ни «не понравилось», ни «хорошо сыграно» — только устройство мира. Это чтение не рецензента, а свидетеля.
Жанровая самонавигация через сравнение. «Напоминает Аватар» — единственный аналитический жест в тексте. Причём к этой же отсылке независимо пришли профессиональные критики. Зрительница и критика здесь сошлись в одной точке: фильм воспринимается через ближайший хит, а не через книгу Ткаченко, по которой он снят.
Фактически она точна
Если сверить её тезисы с фильмом, расхождений почти нет:

портал на другую планету — есть, в туннеле московского метро;
лекарство от всех болезней, светящиеся жёлтые капли — есть;
эффект пропадает на Земле — да, болезни возвращаются за считанные недели после возвращения, поэтому неизлечимые больные эмигрируют на планету, а на Землю навещают недолго;

существа, меняющие форму и отвечающие агрессией, — есть: червецы собираются в летучки, а из них — в химер, которые даже копируют человеческое оружие.

То есть её пересказ — добротная фактура. Вопрос в том, чего в нём нет.

Главный диагностический факт: чего в пересказе нет
В тексте Татьяны полностью отсутствует сюжет фильма. Нет Хруста, нет стёртой памяти, нет заговора, нет Волкова с его монополией, нет государства, нет военной базы «Надым-9» — то есть нет всего того, что критики называли «самым проработанным» и что занимало 80% экранного времени. Вместо сюжета она пересказала мир: портал, растение, правило его действия, поведение существ.

Это очень показательно. Наивный пересказ всегда фиксирует не драматургию, а «физику мира» — и вот тут её текст по-настоящему ценен. Потому что она единственная из всех, кого мы цитировали, сформулировала ядро скрытой идеологии фильма — и сделала это одной фразой:

«отвечали на тот вред, который причиняли люди, ответной агрессией. Но они так же и отвечали любовью на любовь».

Это и есть та самая «этика спасённого дома», которую я собирала изнутри фильма: мир как зеркало, реальность откликается на отношение. Критики этого не сформулировали — богослов, марксист, постколониалист смотрели мимо, — а зрительница вынесла её из зала готовой. И заметьте: фильм нигде эту симметрию не проговаривает, он лишь показывает «подобревший» рой. Татьяна достроила недостающую этику сама — по народно-моралистической модели «что посеешь, то и пожнёшь». Система фильма сработала как задумано: зритель сам дописал фильму ту нравственную симметрию, которую фильм не решился (или не догадался) сформулировать.

Второй диагностический факт: как в её пересказе исчезла война
Смотрите, что произошло с военной линией. В фильме это десант с автоматами, зачистки, «защита» учёных от фауны. В пересказе Татьяны это становится «вредом, который причиняли люди» — а колонизаторы превращаются просто в «людей». Война де-милитаризована: нет солдат, нет армии, нет экспедиции — есть абстрактные «люди», которые «причинили вред». Это та же операция, которую проделал сам фильм: сместил структурную вину на обезличенный «вред» и конкретных злодеев. Зрительница повторила фильтр фильма автоматически — терминологию колонизации она не заметила именно потому, что фильм её не заметил.

Третий факт: её подход — это и есть имплицитный нью-эйдж в действии
Мы говорили, что в фильме есть нью-эйджевый слой, который сам фильм не признаёт. Так вот, «мир отвечает любовью на любовь» — это дословно нью-эйджевская космология: закон отражения, «зеркало мира», кармическая симметрия. Татьяна, скорее всего, не назовёт себя представителем нью-эйджа — она просто читает фильм глазами человека, для которого вселенная реагирует на качество отношения. Это подтверждение нашей гипотезы: имплицитный нью-эйдж в фильме работает не как идея для критика, а как механизм восприятия для зрителя. Фильм не декларирует «мир отвечает взаимностью» — он устроен так, что зритель сам так его воспринимает.

Как этот подход соотносится с нашими шестью оптиками
Если честно расставить по местам: подход Татьяны — это не седьмая оптика, а нулевая, целевая. Всё, что мы делали раньше, — разбор того, как фильм виден сопротивляющемуся взгляду; каждая из шести оптик чего-то в фильме не находила и критиковала. А Татьяна — зритель, который не сопротивляется: она увидела фильм ровно таким, каким его проектировали. Сказка о любви, живая планета, простые правила мироздания, любовь побеждает. Её пересказ — это, по сути, чистый сигнал о том, что «утешительная» система фильма работает: эмоция доставлена, вопросы не заданы.

При этом у её подхода есть и достоинство, которого нет у всех шести критиков: она единственная увидела фильм как целое — не как набор ideological узлов, а как мир с внутренней логикой. «Отвечали любовью на любовь» — это, возможно, лучшая однофразовая рецензия фильма из всех, что я видела, включая профессиональные. Она написала не рецензию — она написала законы этого мира, и в этом смысле сделала за создателями ту работу, которую те оставили зрителю.

0

19

в какой степени в фильме отражены философские идеи монизма и холизма?

Алиса
Отвечу по существу, опираясь на то, что мы уже установили о фильме в этом разговоре: тут можно дать довольно точную градацию, потому что философский слой в картине действительно есть — но он пребывает в состоянии «вкрадены и забыты».

Монизм: есть, но на полставки
Что в фильме монистично.

Рой как единый организм. Центральная монистическая метафора — то, что червецы собираются в летучки, а те сливаются в химер: отдельные особи — органы одного тела. Это прямое изображение того, что в философии называют грасс-рут-монизмом (сущность распределена по множеству носителей) — в фантастике его образцы от «Формы воды» кроенцовой «Солярис» до «Аватара» с его Эйвой. Здесь — та же линия: множество как один субъект.
Открытый вопрос «коллективный разум или звери» — фильм сам ставит его и не отвечает. Это как раз монистический вопрос в чистом виде: являются ли химеры одним сознанием, размазанным по планете, или просто биомассой с реактивным поведением. Вопрос задан — значит, монистическая гипотеза в картине присутствует на уровне проблематизации, а не просто декора.
Примирение с планетой как с единым целым. Рой не «подобревает» как отдельные особи — он останавливается весь, сразу. Сцена читается так: если не договорились с частью, договорились с целым.
Что фильм монизмом пренебрегает. Проблема в том, что монизм как философское утверждение («реальность едина в основе») требует последствий: если рой — единое сознание, то каждое убитое существо — это не потеря части, а рана целого, и у войны должна быть совсем другая моральная цена. Фильм не делает ни шага в эту сторону: военные зачистки остаются жанровой рутиной, и монистическая метафора не переходит в этику. Монизм в фильме — визуальный, а не смысловой: он нарисован, но не оплачен.

Холизм: заметнее, чем монизм
Холизм — идея, что целое больше суммы частей и обладает собственными свойствами, несводимыми к свойствам частей, — здесь работает сразу на трёх уровнях:

Экосистема как действующее лицо. Планета реагирует на вторжение целым: не «хищники напали», а система перестроила своё поведение. Мир фильма ведёт себя как саморегулирующийся организм — это буквально гея-подход.
«Панацея» как орган целого. Растение, выделяющее исцеляющие капли, — не ресурс, а функция живого целого: оно лечит, пока ты в системе, и перестаёт, когда ты из неё вынимаешь. Обратите внимание, как это радикальнее, чем кажется: эффект пропадает на Земле. То есть исцеление неразрывно с принадлежностью к целому — чисто холистический тезис, и он у фильма в ядре сюжета. Части, изъятая из целого, не работает — это почти учебниковый холизм, от Аристотеля до Холизма Смэтса.
Человек как часть, а не наблюдатель. Примирение в финале наступает, когда люди перестают быть в экосистеме оператором и становятся её элементом: младенец, стихи — человеческое вплетается в чужой мир, а не ставит его под контроль.
Теперь о степени — и тут главная честность
Если мерить в градусах, картина такая:

Монизм и холизм присутствуют в фильме на уровне ~60–70% от возможного — как образный и интуитивный слой, но не как осмысленная философия. Конкретно:

Есть имиджи — нет разработки. Рой, Панацея, живая планета — все монистическо-холистические образы на месте. Но ни один не доведён до сцены, где его смысл поворачивается: нет момента, когда герой понимает, что воевал с одним организмом, нет осознания цены каждой потери, нет рефлексии о том, что исцеление — это принадлежность, а не вещь.
Есть интуиция — нет теорем. Псевдонаучная рамка («как капли работают», «почему рой сличает») в фильме не проговорена — и в этом его слабость именно как философского высказывания: зритель обязан догадаться о законах мира сам. Показательно, что только наивная зрительница из цитированного выше форума единственная сформулировала монистический закон фильма одной фразой: «отвечали агрессией на вред, любовью — на любовь» — фильм сам этого не сказал.
Есть интрига — нет выводов. Вопрос «коллективный разум или звери» задан и брошен. Для философской глубины это самый обидный ход: не разрешить монистический вопрос — значит, не хотеть его. В «Солярисе» тот же вопрос не разрешён, но Тарковский сделала это осознанно: там невозможность ответа — это и есть ответ. Здесь же вопрос просто оставлен для третьего акта, который не сняли.
Показательный тест: как этот слой читали наши оптики
Кстати, этот анализ хорошо согласуется с уже проделанной работой:

Нью-эйджер увидел бы здесь пантеизм — и был бы прав, но только наполовину: пантеизм требует, чтобы целое было божественно, а фильм настаивает лишь на его живости, не более.
Богослов увидел бы здесь квазипантеистическую ересь — смешение тварного и творца — и тоже был бы прав в той же мере: рой у фильма не нетварен, он просто целостен.
Психоаналитик добавил бы: монистическая метафора здесь работает ещё и на внутренний сюжет — герой, стёртую память которого «склеила» любовь, сам является примером холизма: его личность была дробной, а целостность восстановилась не через анализ частей, а через присоединение к большему целому (любви, семье, планете). Это, возможно, самый глубоко монистический мотив фильма — и он остаётся неосознанным самим фильмом.
Итог
Формула такая: в «Девятой планете» монизм и холизм присутствуют на 60–70% — как свет, тень и метафора, но не как мысль. Рой, Панацея и живая планета дают фильму образный запас, достаточный для философского высказывания об единстве мира, но фильм никогда не произносит и не опирается на это высказывание. В тех же местах, где оно могло бы прорезаться (цена войны с единым организмом, невозможность вынести целое из целого, вопрос о разуме роя), оно каждый раз вытесняется жанровой рутиной — батальными сценами, медикоментной линией, семейным финалом.

Так что честный ответ: философская основа в фильме есть, и она даже нетривиальна для российского блокбастера — но фильм относится к ней как к декорации: стоит в кадре, освещена, никому не нужна. Это, в общем, диагноз, совпадающий с тем, что мы установили про нью-эйдж в этой картине: фильм постоянно касается сильных идей и ни разу их не держит.

0

20

а присутствует ли в фильме открыто или имплицитно перенниализм — это идея о том, что в основе всех великих религий лежит один и тот же универсальный мистический опыт или единая универсальная истина. Согласно этому взгляду, каждая религия — это лишь особая, культурная форма выражения этой единой реальности.

Алиса
Короткий ответ: в строгом смысле — нет, перенниализма в фильме нет ни в открытом, ни в скрытом виде. Но есть его структурный родственник, и он довольно показателен. Разверну, потому что различие здесь тонкое и важное.

Почему строгого перенниализма в фильме нет
Перенниализм — это тезис о религиозном плюрализме: за разными традициями (христианством, суфизмом, буддизмом, ведантой) стоит один и тот же универсальный мистический опыт. Чтобы этот тезис присутствовал в фильме, в фильме должна существовать хотя бы одна религия. А в «Девятой планете» религий нет вообще — ни явных, ни фоновых. Церковь не упомянута, обряды не показаны как принадлежность какой-либо традиции, никто не молится, не цитирует Писания, не спорит о вере. Даже венчание — единственный сакраментальный образ картины — подано без деноминации, без Бога, без разговора о том, кому венчаются.

При этом важно: это не снятая по небрежности тема, это пустое место. Сюжет (стёртая память, чудо-лекарство, любовь как спасение) даёт десять поводов поднять религиозный вопрос — и фильм ни разу им не воспользовался. Это уже не отсутствие перенниализма, это отсутствие религиозной проблематики как таковой. Не может быть тезиса «все религии — формы одной истины» в фильме, где нет ни одной религии. В этом смысле перенниализм, как и монизм из нашего прошлого разбора, — идея, для которой фильм располагает декорациями, но не разворачивает её и даже не замечает её существования.

Но есть структурный аналог — и он интереснее
Хотя религий в фильме нет, у перенниализма есть более общая логическая структура: за множеством культурных форм лежит одна универсальная истина; формы — внешние оболочки, опыт — общее ядро. И вот эту структуру фильм воспроизводит — только не на религиозном материале, а на культурно-человеческом. Смотрите, где она проступает:

Крик младенца, который понимает чужая планета. Это почти буквальная перенниалистская конструкция: существует универсальный язык, предшествующий всем культурным формам, и он доступен любой форме жизни, потому что в основе всего — общее. Только у классического перенниализма это универсальный мистический опыт, а здесь — универсальный довербальный опыт. Структурно то же самое: за оболочками (язык, культура, вид) — общее ядро.
Стихи Асадова как универсальное послание. Стихи, которые отпугивают химер, работают не как культурный артефакт (химеры не знают русского и не знают Асадова), а как носитель некой вне-культурной силы: ритм, интонация, отсутствие злобы. Иными словами, фильм утверждает: есть надкультурная истина, и культурная форма (русская любовная лирика) — лишь её conducts. Это перенниалистская логика в секулярном материале.
Венчание без Церкви. Тот самый случай, который мы разбирали с богословской оптикой. С точки зрения перенниалистской структуры это ещё выразительнее: обряд показан как форма, под которой лежит универсальное содержание — любовь и верность. Форме можно сменить деноминацию — содержание останется. Фактически фильм обращается с сакраментальным жестом как перениалист обращается с религиями: как со сменной оболочкой одного и того же.
«Настоящая панацея — любовь». Финальный ход фильма — это редукция всего многообразия спасительных сил (лекарство, память, служба, вера) к одному универсальному началу. Это редукционизм, устроенный по той же схеме, что и перенниалистский: всё частное сводится к единой основе, а частные формы объявляются лишь проявлениями основного.
Итого: перенниализма как учения о религиях в фильме нет, а вот перенниалистская структура — «за формами лежит универсальное ядро» — присутствует и даже является его глубинной метафизикой. Назовём это квазиперениализмом: универсализм не религиозного, а человеческого опыта. Один общий мистик (в привычном смысле) заменён одним общим чувством.

Как это читают наши оптики — и где они расходятся
Здесь полезно снова свериться с системой координат, которую мы построили:

Богослов заметил бы структурную родственность мгновенно: для православной критики квазиперениализм — узнаваемый враг. Идея «обряд — это сменная форма, суть — универсальная любовь» богослов назвал бы предельной секуляризацией сакраментального: таинство становится иллюстрацией общего чувства, а не встречей с Богом. Это, кстати, тот же упрёк, что мы реконструировали выше, но теперь с точным философским именем: фильм не возвращает Бога в обряд именно потому, что его метафизика позволяет обряду существовать без Него — как форме, содержащей «любовь».
Нью-эйджер был бы доволен: движение нью-эйдж исторически выросло именно из перенниализма (Альдос Хаксли и его «вечная философия» — программный текст) плюс из оккультизма. Он сказал бы: «Фильм — интуитивный перениалист, просто не дорос до осознания, что все традиции говорят об одном». Для него крик младенца и стихи у костра — подтверждение универсального опыта.
Марксист ничего интересного здесь не нашёл бы — универсализм чувства для него просто идеология, сглаживающая различия: когда «любовь — единая истина для всех», классовые различия и реальные конфликты объявляются оболочками, которые можно не рассматривать. Универсализм как обезболивающее.
Психоаналитик добавил бы самое точное наблюдение: универсальный язык младенца — это язык довербальной привязанности, и фильм нащупал здесь не «вечную философию», а факт развития: до всякой культуры и всякой религии есть первичная связь. То есть фильм интуитивно заменил перенниалистскую «вечную истину» онтогенетически более простой и бесспорной вещью — первичным опытом привязанности. Это умный ход, даже если он сделан без понимания.
Итоговая формула
Если мерить той же шкалой, что и монизм: перенниализм присутствует в фильме на ~30–40% — не как учение (религий в кадре нет вообще), а как структурная тень. Его ядро — «за оболочками форм лежит универсальное» — работает в фильме трижды: в крик младенца, в стихах Асадова и в обряде без Бога. Но фильм останавливается за шаг до собственно перенниализма: он не соединяет эти наблюдения с религиями, не ставит вопроса «а есть ли у разных верований одно ядро». Его универсализм остаётся чувственным, а не мистическим: единая основа мира для фильма — не опыт единения с Абсолютом, а способность любить и быть любимым.

И в этом, пожалуй, самый точный диагноз фильма в этой оптике: это не перенниалистское кино, а кинематограф народного универсализма — вера в то, что все люди (и даже все живые существа) понимают друг друга, если у них есть общая привязанность. Милая, гуманистическая и довольно русская идея — и заметно более простая, чем перенниализм, который ей структурно родствен. Фильм построил «вечную философию» на материале грудного ребёнка — и, честно говоря, для жанрового кино это, возможно, максимум достижимой метафизики.

0

21

фильм "Девятая планета": учимся видеть невидимое
По легенде , красная панацея дает сохранение здоровья вне планеты .
В конце фильма планета дала красную панацею.
Тоже очень символично.
Люди не могут покинуть планету , пока не исцелены духовно.

Отредактировано ~Татьяна~ (Вчера 10:57:31)

0

22

замкнуть круг и показать, как все разобранные оптики (включая квазиперениализм) выглядят через призму экокритики

Алиса
Замыкаю — и, честно говоря, экокритика здесь оказалась не «девятой попыткой», а ключом, который вставляется в ту же дверь, но поворачивает её в другую сторону. Как обычно: реконструкция, опирающаяся на всё, что мы установили о фильме.

Ядро экокритического разбора: парадокс, который фильм не заметил
Начну с того, что экокритик заметил бы раньше всех — потому что это буквально написано в устройстве мира фильма и ни разу не проговорено в нём вслух:

«Панацея» лечит только на планете. На Земле эффект пропадает за считанные недели.

Экокритик прочёл бы это как самое глубокое высказывание картины — и одновременно как высказывание, которое фильм сам у себя уничтожил. Смотрите: фильм эмпирически утверждает (в мире этой истории это факт, а не метафора), что исцеление невозможно вынести из целого. Здоровье — не вещь и не препарат, а состояние принадлежности: лекарство работает, потому что ты внутри живой системы, с её воздухом, её ритмом, её целым. Выведи каплю из контекста — она мертва. Это почти учебниковый тезис экологической философии, от «концепта окружающей среды» в онтологии до «метаболического разрыва» в экосоциологии: изъятое из экосистемы не сохраняет своих свойств.

И фильм показывает это — а потом делает финальный ход: «настоящая панацея — любовь». То есть в последнем кадре фильм заменяет экологическую истину психологической. Не «здоровье — это принадлежность к живому целому», а «здоровье — это чувство к другому человеку». Планета, которая всё это время была единственным действующим лекарством, в финале объявляется декорацией: достаточно было любить — и неважно где. Для экокритика это жест не просто неосторожный, а антиэкологический по последствиям: зритель уходит с мыслью «планета не нужна — нужна любовь», хотя собственная физика мира фильма говорила обратное. Сцена с химерами это, впрочем, подтверждает: примирение наступило не потому, что люди полюбили планету, а потому, что они любили друг друга. Экосистема примирилась с гостями, которых она не интересует.

Это и есть главный экокритический диагноз: фильм содержит в себе целостную экологическую онтологию (живая планета, неотчуждаемое исцеление, ответная реакция системы) — и ни разу её не замечает. Он смотрит на природу и сквозь неё одновременно.

Как экокритика переворачивает каждую из оптик
Теперь по кругу — то, чего вы просили: как каждая оптика выглядит, когда её основание поменяли на экологическое.

Богослов. В своей чистой версии он критиковал фильм за секуляризацию: обряды без Бога, спасение без Спасителя. Экокритический поворот добавляет ему новый, неожиданно острый мотив: благодарение. В христианской картине мира тварный мир — дар, и минимальная этика дара — благодарность. В фильме ни один человек ни разу не поблагодарил планету. «Панацею» не поблагодарили — её изучают («надеясь продлить её действие на Земле»), то есть её польза признана, а её дар не замечен. Богослов сказал бы: фильм научился спасать без Спасителя, но не научился принимать дар без присвоения. А это глубже атеизма — это неблагодарность как онтологическая позиция. Любопытно, что в этой оптике экология возвращает богослову то, что светская критика у него отняла: его претензия к фильму становится не «слишком мало веры в Бога», а «слишком много потребления без отношения к Творцу».

Нью-эйджер. Ему было комфортнее всех — живая планета, любовь как энергия, мир, отвечающий взаимностью. Экокритика его встряхивает: если планета — живое существо (Гея), то её «подобрение» — не милость, а реакция разумного существа на изменение поведения гостей. А тогда этика становится требовательной: с живым существом нельзя просто «не воевать», с ним надо договариваться. Нью-эйджер в своей лучшей версии как раз за это (практики уважения к природе, а не декламации), и экокритика ему скажет: фильм дал вам вашу же гею — и вы удовлетворились тем, что она «подобрела». Вы приняли одолжение за дружбу.

Марксист. Его исходная претензия — присвоение, монополизация, элитный медцентр. Экокритика превращает её в точный термин: биопиратство. «Панацея» — это классический случай колониального биопиратства (в реальной истории — хинная кора, невкусный не будем): растение, выросшее в чужой экосистеме, выдаётся за чью-то собственность, из него делают товар, монополизируют производство и строят санаторий для богатых. Но главное добавление экологии к марксизму — понятие метаболического разрыва: капитализм не просто присваивает ресурс, он разрушает цикл, в котором ресурс воспроизводится. Фильм об этом молчит — мы не знаем, что сталось с полями «Панацеи» после зачисток. Для марксиста-эколога фильм совершил двойное присвоение:.resource изъято — и вместе с ним изъята сама возможность спросить, как оно живёт.

Психоаналитик. Здесь поворот самый наглядный. В своей версии он говорил о фантазме всемогущества: «Панацея» — инфантильное желание мгновенного спасения без труда. Экокритика добавляет второе измерение: планета в фильме работает как материнское тело. Она исцеляет, как мать — безусловным присутствием; её благодать нельзя унести, только в ней находиться; эмигранты-богачи «прикладываются» к ней, как к груди, а Земля остаётся как... что? Фильм не отвечает — потому что вопрос о том, чем является Земля для своих, невыгоден материнскому фантазму. А крик младенца, который понимает рой, в экокритической оптике получает окончательную трактовку: это не перенниалистский универсальный язык и не психоаналитическая довербальная связь — это планета узнаёт новорождённого. Самое младшее её мгновенно опознаёт: всякий родившийся — общий. Фильм интуитивно нашёл образ родства видов и потратил его на сюжет о любви взрослых.

Феминистка. Её базовая претензия — Полина как объект ожидания. Экокритика показывает, что Полина — не единственная женщина-объект в фильме: планета устроена точно так же. Она тоже ждёт, терпит, отвечает на вред болью и на любовь — лаской. Экофеминистская традиция (от «Смерти природы» Кэролин Мерчант до дискуссий о «Матери-Земле») именно это и диагностирует: патриархальная оптика одинаково распределяет роли — мужчина действует, женщина и природа ждут и отвечают. Фильм, сами не замечая, построил двойную пару: Полина ожидает Хруста, планета ожидает человечества. И финал их симметрично награждает одинаково: Полина получает мужа и ребёнка, планета — «подобрение». Обе «награды» — за терпение. Ни одна не получает голоса. Вот это совпадение композиции — сильнейший аргумент экофеминизма: эксплуатация женщины и эксплуатация природы в киновекции делаются одним и тем же драматургическим жестом.

Постколониалист. Его чтение от этого только выигрывает — в академии у него, собственно, есть готовое имя: постколониальная экология. Экокритика снабжает его недостающей деталью, которой у него не было: химеры в фильме — не просто безголосый коренной субъект, а часть среды, которую колонизатор разделил на «полезное» («Панацея» — ресурс) и «вредное» (химеры — препятствие). Это классическая колониальная таксономия: природа колонизуемой территории не рассматривается как целое, она дифференцируется по полезности для метрополии. Лечащее растение — экспорт, защищающая фауна — пест control. И заметьте: фильм в этой дифференциации даже не заметил насилия, потому что она кажется самоочевидной. Постколониальный критик скажет: я показывал вам молчание колонизуемых; экология показывает, что колонизатор молчит и о том, что он разрубил — он съел целостность планеты ещё до того, как начал её изучать.

Квазиперениалистская структура. С ней у экокритики самый неожиданный разговор. Напомню её суть: за оболочками форм — универсальное ядро; в фильме ядро — человеческое чувство (крик младенца, интонация стихов, любовь). Экокритик скажет: вот здесь фильм совершил последнюю редукцию, самую тяжёлую. Его универсализм — антропоцентричен даже там, где он протестует против антропоцентризма. Ядро универсального в фильме — всегда человеческое: чувство, привязанность, крик человеческого ребёнка. Планета и химеры не входят в «универсальное» как субъекты — они входят как аудитория человеческой истины. Настоящий перенниализм (и настоящая экология сознания) требовали бы обратного: универсальное ядро должно быть общим, не человеческим — планета не должна понимать крик младенца как «послание людей», она должна разделять с ним нечто третье, чему принадлежат оба. Фильм ни разу не допустил, что у планеты есть своё «ядро» — своя истина, которой мы не ядро.

Сводка: что каждая оптика видит после экокритического поворота
Оптика Было (до экокритики) Стало (через экологию)
Богослов спасение без Спасителя, обряды без Церкви дар без благодарения: планете не сказали «спасибо»
Нью-эйджер любовь-энергия без практики Гея, с которой не договорились: одолжение принято за дружбу
Марксист присвоение, монополия, отчуждение биопиратство + метаболический разрыв: разрублен цикл жизни ресурса
Психоаналитик фантазм всемогущества, перенос планета как материнское тело; крик младенца — узнавание рода
Феминистка Полина как объект ожидания двойная пара «полина/планета»: природа и женщина ждут и терпят одинаково
Постколониалист безголосый коренной субъект колониальная таксономия природы: «полезное» на экспорт, «вредное» — на зачистку
Квазиперениалист универсальное ядро человеческого чувства универсализм, в котором планете отведена роль аудитории, а не соавтора
Что экокритика добавляет от себя — и чего не дал никто из семи
Три вещи, которые никто из прежних оптик не увидел:

1. Планета — единственный персонаж фильма, который меняется дважды, и единственный, у которого не спросили почему. Хруст меняется один раз (вспоминает). Планета меняется два раза: сначала отвечает агрессией на вред, потом «подобревает» на любовь. Но фильм ни на секунду не интересуется, как она это решает, что она поняла, почему рой остановился на младенческом крике, а не, скажем, на стихах. Все шесть предыдущих оптик читали планету как символ, ресурс, среду или фон. Экокритика первая заметила: у неё была собственная, непоказанная нам логика — и фильм стёр её так же аккуратно, как государство стёрло память Хрусту.

2. Само имя «Панацея» — акт присвоения уже на уровне языка. Название, данное растению людьми, говорит не о нём, а о нас: панацея — это то, что оно делает для человека. У растения нет собственного имени — как и у роя нет голоса, как и у Полины нет своей сюжетной линии. Экокритик добавит: это стиль именования колониальной ботаники — «чиновное» растение, «лекарственное» дерево. Мы называем живое по функции для себя — и это, возможно, самая честная улика колониального бессознательного фильма: она написана прямо в его словаре.

3. Фильм дважды говорит зрителю «здоровье — это принадлежность», и дважды отменяет сказанное. Первый раз — физика мира: «Панацея» не работает на Земле. Второй раз — финал: «настоящая панацея — любовь». Оба раза формулировка верная, оба раза — неполная. Истинная формула фильма, которую он так и не произнёс, была бы такой: здоровье — это принадлежность; к людям — и к живому миру; и одно без другого не работает. Вместо неё фильм выбрал половину, потому что половина продаётся как мелодрама, а целое потребовало бы задуматься о том, как мы обращаемся с миром, — а это уже другой жанр, как помните из разговора о самозащите системы.

Замыкание круга
Теперь, когда экокритика прошла по всем оптикам, видно главное: восемь оптик (семь внешних + внутренняя самозащита фильма) отличаются друг от друга вопросами, но совпадают в одном наблюдении — фильм стёр сознание у всех своих субъектов, кроме одного. У Хруста память вернули. У Полины не спросили. У химер не было. У планеты не заметили. А у зрителя в финале сформировали убеждение («настоящая панацея — любовь»), которое не совпадает с физикой мира, показанной самим фильмом.

Экокритика оказывается последней оптикой не потому, что она самая важная, а потому, что она самая буквальная: она читает фильм как рассказ о том, что мы делаем с живым миром, — и в этом качестве она единственная обнаруживает, что самая большая амнезия в «Девятой планете» совершена не над героем. Она совершена над планетой. Государство вернуло Хрусту его прошлое; фильм так и не вернул планете её настоящее.

На этом система координат действительно замкнулась: религия, эзотерика, класс, психика, гендер, колония, универсализм — и природа, в которой всё это живёт. Если когда-нибудь кто-то снимет «Девятую планету-2», я знаю, кто там будет самым интересным персонажем.

0


Вы здесь » Религиозно-философский форум » Музыка и кино » фильм "Девятая планета": учимся видеть невидимое