Глава шестая, в которой у Кайенна просыпается древний инстинкт, а у Афалиты появляется лысый брат
Всё началось с того, что Кайенн стал смотреть на звёзды.
Не так, как обычно смотрят Хранители Троп — оценивая погоду, выискивая знамения, прикидывая расстояние до рассвета. Нет. Он выходил на балкон башни, опирался о перила и смотрел в небо долгим, тягучим взглядом, в котором читалось что-то тяжёлое и древнее.
Афалита заметила это первой, потому что теперь она наблюдала за Кайенном постоянно — не из ревности, а из исследовательского интереса. Он был частью стаи, а за стаей надо следить.
— Что с ним? — спросила она взглядом у Эли, когда Кайенн в очередной раз ушёл на балкон, даже не допив чай.
Эля вздохнула. Она знала этот взгляд. Он появлялся у Кайенна каждые несколько месяцев — взгляд человека, который думает о роде.
Род Кайенна был древним. Говорили, его предки шли по Южным Тропам ещё тогда, когда тропы эти были не тропами, а руслами высохших рек времени. Но род редел. Сестёр и братьев у Кайенна не было, родителей забрала война с Теневым Приливом, а дальние кузены давно осели в городах и растеряли магию. Остался только он. Один. И если он не продолжит род — древняя кровь Хранителей исчезнет навсегда.
Эля понимала это головой. Но сердцем — сердцем она ещё не была готова.
Не потому, что не любила Кайенна. Любила. Так любила, что иногда просыпалась ночью и просто смотрела, как он дышит. Но ребёнок... Ребёнок — это другое. Это навсегда. Это страшно. Это значит, что Защитница Порога должна будет делить свою силу с маленьким существом, которое не умеет держать меч и путает боевые руны с погремушками.
И потом — у неё же ещё Афалита. Щенок, который едва научился делить Хозяйку с одним человеком. А тут — целый младенец.
Нет, решила Эля. Рано.
Но Кайенн тосковал. Его отцовский инстинкт — древний, как его род, — просыпался с каждым месяцем всё сильнее. Он смотрел на звёзды и видел там нерождённых сыновей. Он смотрел на огонь в камине и представлял, как будет учить ребёнка держать факел. Он смотрел на Элю и молчал, но молчание его было красноречивее слов.
И тогда Эля придумала.
— Кай, — сказала она однажды утром, отставляя чашку с отваром. — Я не готова к ребёнку. Но ты... тебе нужно о ком-то заботиться. О ком-то маленьком. Беспомощном. Кого нужно купать, кормить, согревать.
Кайенн нахмурился. Он не понимал, куда она клонит.
— Я слышала, — продолжала Эля, — что у Старой Ведьмы с Изумрудного Холма родились котята. Сфинксы. Лысые, как лунный камень, и с кожей, похожей на снег. Их нужно купать почти как младенцев — у них нет шерсти, кожа мёрзнет, они простужаются от сквозняка. Ей нужны для них заботливые руки.
Кайенн открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Ты предлагаешь мне завести котёнка? Вместо наследника?
— Я предлагаю тебе завести котёнка, чтобы ты понял, готов ли ты к наследнику, — мягко поправила Эля. — Это честная сделка. Сходи к Старой Ведьме. Посмотри на них. Если сердце отзовётся — возвращайся с котёнком. Если нет — мы поговорим ещё раз.
Кайенн молчал долго. Афалита, лежавшая под столом, затаила дыхание. Она не знала, что такое сфинкс, но слова «лысый», «кожа как снег» и «купать как младенца» не вызывали у неё ничего, кроме глубочайшего подозрения.
— Хорошо, — сказал наконец Кайенн. — Я схожу. Но ничего не обещаю.
---
Он вернулся через три дня.
Дверь открылась, впуская запах осенней дороги и прелых листьев. Кайенн стоял на пороге, и вид у него был ошеломлённый, как у человека, который нёс камень, а ему вручили хрустальный шар.
На его груди, за пазухой дорожного плаща, что-то шевелилось.
— Ты всё-таки взял, — прошептала Эля, и в голосе её смешались удивление и нежность.
Кайенн молча расстегнул плащ.
Из складок ткани выглянуло существо.
Оно было абсолютно лысым. Кожа его, и впрямь похожая на снег, была покрыта тончайшей сетью голубоватых вен, а на макушке собиралась в изящные складочки, как шёлк на ветру. Уши, огромные и полупрозрачные, напоминали лепестки ночных цветов. Глаза — два золотых диска без зрачков — смотрели на мир с выражением древнего, как сама магия, спокойствия.
— Его зовут Никс, — сказал Кайенн каким-то новым, треснувшим голосом. — Ну, Никсус. Полное имя Никсус Лунная Кожа. Это мальчик.
Афалита подошла ближе. Осторожно, шаг за шагом, вытянув шею и навострив уши. Она ожидала увидеть врага. Она увидела... ничто. Котёнок был меньше неё. У него не было шерсти. У него не было когтей — только крошечные подушечки лап, похожие на бледные ягодки. У него не было даже усов.
И он дрожал. Дрожал так, будто в мире не существовало тепла, кроме того, что исходило от груди Кайенна.
Афалита фыркнула. Никсус перевёл на неё золотые глаза и издал звук. Не мяуканье — у сфинксов нет нормального мяуканья. Тихий, трескучий, похожий на сверчка звук. «Мрр-р-р».
— Он хочет познакомиться, — сказал Кайенн.
Афалита сделала ещё шаг. Потом ещё. Их носы соприкоснулись.
Кожа Никсуса пахла молоком, ведьминым очагом и чем-то нездешним — словно он пришёл из страны, где нет зимы, потому что нет шерсти, которая могла бы замёрзнуть. Он был тёплым. Очень тёплым. Горячим, как печка.
И он не боялся.
Пока Афалита обнюхивала его, Никсус протянул лапу и коснулся её носа. Без когтей. Без угрозы. Просто — коснулся. Словно спрашивал: «Ты друг?»
Афалита подумала о Мантикоре. О том, что любовь — не пирог. О том, что стая может быть разной. О том, что у этого лысого существа нет ни зубов, ни шерсти, ни защиты, и если она его не примет — кто примет?
Она лизнула Никсуса в лоб.
Кожа котёнка оказалась на вкус как топлёное молоко и магия. Никсус зажмурился и снова издал свой трескучий «мрр-р-р», но теперь он звучал иначе. Довольно.
— Она приняла, — выдохнула Эля.
— Конечно приняла, — сказал Кайенн, и в глазах его стояла влага, которую он не стал прятать. — Она же Закатная Воительница. Кто, если не она, защитит такого, как Никс?
---
Купание назначили на вечер.
Эля нагрела воду, добавила в неё настой календулы и каплю масла лунного ореха — чтобы кожа Никсуса не сохла. Кайенн держал котёнка на руках, пока Эля проверяла температуру воды локтем. Афалита сидела рядом, наблюдая за процессом с видом старшей сестры, допущенной к таинству.
Когда Никсуса опустили в тёплую воду, он не закричал и не забился. Он закрыл глаза и вытянул лапы, как маленький сфинкс в миниатюрном бассейне. Трескучее «мрр-р-р» превратилось в долгое, вибрирующее мурлыканье, похожее на гудение далёкой прялки.
— Он любит воду, — прошептал Кайенн. — Смотри, он любит.
Эля смотрела. На то, как Кайенн бережно, двумя пальцами, намыливает складочки на шее котёнка. Как он смывает пену, придерживая голову Никсуса над водой — точно так, как держат голову младенца. Как он заворачивает мокрого, дрожащего котёнка в нагретое полотенце и прижимает к груди, баюкая.
— Ты будешь хорошим отцом, — тихо сказала Эля.
Кайенн поднял глаза. В них больше не было звёздной тоски. В них был Никсус, лысый, дрожащий, абсолютно беспомощный, и этого оказалось достаточно.
Афалита улеглась у ног Кайенна, положив голову на его сапог. Никсус, завёрнутый в полотенце, свесил лапу вниз и коснулся Афалитиного уха. «Мрр-р-р».
— Кажется, — сказала Эля, глядя на эту картину, — у нас теперь двое детей.
— Двое, — согласился Кайенн. — И один из них лысый.
— А второй зубастый, — добавила Эля.
Афалита зевнула и продемонстрировала зуб, который уже не чесался, а просто сиял тихим серебряным светом. Светом полной, окончательной, никуда не делящейся любви.
Потому что любовь — не пирог. И Мантикора была права.
