Часть пятая. «Апокалипсис (закрытие пузыря)»
Утро следующего дня не принесло просветления.
Оно принесло запах. Тот самый, из-за которого завяли орхидеи гражданки Зуевой. Теперь он достиг такой концентрации, что, казалось, обрёл собственную волю и начал медленно, но верно завоёвывать соседние квартиры. Гражданка Зуева, по слухам, уже эвакуировалась к дочери в Мытищи.
Илья сидел на кухне и пил чай. Чай был без сахара — сахар кончился три дня назад, и Илья отказался идти в магазин, потому что «сахароза — это химическая добавка, притупляющая чувство Целого». Вместо этого он пил кипяток и говорил, что «разворачивает вкусовые рецепторы из наличного материала прошлого».
— Ещё один день, — сказал он коту, который с утра демонстративно игнорировал пустую миску. — Ещё один день, и Целое вознаградит нас.
Кот посмотрел на Илью с выражением, которое ясно говорило: «Если Целое не принесёт мне корма через десять минут, я сожру твою тетрадь. И не только её».
В дверь постучали. Не участковый — тот обещал только к вечеру. Не Кузьмич — тот сверлил стену на втором этаже с девяти утра, и, по расчётам Ильи, должен был пробить её к обеду. Стук был женский, быстрый, нервный.
Илья открыл дверь.
На пороге стояла Марина. Не одна. С ней были два грузчика в синих спецовках и здоровенный детина в майке-алкоголичке, которого Илья сначала принял за представителя криминала. Потом он узнал в нём брата Марины, Сергея, который работал сантехником в ЖЭКе и презирал Илью лютой, непримиримой ненавистью.
— Здравствуй, философ, — сказал Сергей, перешагивая порог. У него были руки, похожие на бетономешалку, и лицо, не знавшее сомнений. — Слышал, у тебя тут труба текла.
— Уже нет, — пискнул Илья. — Кузьмич починил. Силой мысли. То есть ключом. То есть… неважно.
— Понятно, — Сергей прошёл на кухню, заглянул под раковину. — Кузьмич — мужик нормальный. Он и на работе нормальный. В отличие от некоторых.
Он выразительно посмотрел на Илью. Илья съёжился.
— Марина, — обратился он к жене, которая тем временем молча открывала шкафы и вынимала оттуда кастрюли. — Что происходит? Что это за… это… это добавки Отвне?
— Это, Илья, — сказала Марина, не оборачиваясь, — грузчики. И мой брат. Мы пришли закрывать твой пузырь.
— Как — закрывать? — Илья схватился за сердце. — Пузырь нельзя закрыть! Он самодостаточен! Он изолирован!
— Сейчас он станет ещё более изолированным, — усмехнулся Сергей и махнул грузчикам. — Начинайте, пацаны.
Грузчики, двое молчаливых бойцов с лицами людей, которые видели вещи похуже, чем философская кухня с засохшим кактусом, принялись за работу. Один схватил стопку тетрадей «Духовное наследие», второй — горшок с кактусом (который, как ни странно, за ночь выпустил маленький зелёный росток — возможно, огрызки всё-таки сработали).
— Не трогайте! — закричал Илья, бросаясь к тетрадям. — Это плоды познания! Это мои дети! Это… это дочери в оформленном слове!
— Твои дочери, — сказала Марина холодно, — в мусорном контейнере обретут новую экономику. Выносите.
Грузчик номер один без всякого пиетета загрузил тетради в мешок. Том 47 оказался сверху. На обложке крупными буквами было написано: «Кот как выдающаяся личность». Кот, который наблюдал за происходящим с холодильника, наконец-то проявил интерес.
— Семёна не трогать, — коротко бросила Марина. — Кот остаётся.
Сергей хмыкнул.
— Жалко кота. С таким хозяином…
— Он не хозяин, — Марина выпрямилась и посмотрела Илье прямо в глаза. — Сядь, Илья. Поговорим.
Илья сел. Руки его дрожали. Грузчики тем временем вынесли мешок с тетрадями, второй мешок со странным хламом (пустые бутылки, в которых Илья хранил «энергию молитвы», оказались просто бутылками из-под кефира) и третий — с газетами, на которых он записывал сны, когда тетради кончались.
Квартира начала приобретать пугающе нормальный вид.
— Илья, — начала Марина, садясь напротив. За её спиной стоял Сергей, сложив руки на груди. — Я люблю тебя. Поэтому я не вызвала санитаров. Хотя могла. И должна была, наверное. Но я решила дать тебе последний шанс.
— Последний шанс… на что? — прошептал Илья.
— На то, чтобы стать человеком. А не выдающейся личностью. Понял? Я устала. Я устала от твоего Целого, от твоих пузырей, от твоих потенциалов. Я устала есть горчицей и мыть посуду горчицей. Я хочу нормально жить. С мужем. А не с пророком, у которого плоскостопие третьей степени.
— Но познание Целого…
— Познай вот это, — сказал Сергей и положил на стол платёжную квитанцию.
Илья прочитал, и кровь отлила от его лица. Квитанция была за коммунальные услуги. Сумма была обведена красным фломастером. Она составляла примерно три его стипендии.
— Долг, — сказал Сергей. — Видишь? Не какой-то там твой внутренний долг перед множеством, а самый что ни на есть реальный. Рублём. «Петрович» называется. Он тебя сейчас интересует, этот рубль?
— Да. То есть нет. То есть… — Илья запутался окончательно.
— Я заплатила, — сказала Марина. — Взяла в долг у мамы. Понимаешь? У мамы. Которая живёт в реальном мире. Которая не знает, что такое «разворот потенциала», но знает, что такое хлеб. Его покупают. В магазине. За деньги. Без добавок.
Кот Семён спрыгнул с холодильника, подошёл к миске, понюхал и разочарованно отошёл.
— И корм ему купила, — добавила Марина. — Обычный. «Вискас». Не разворачивала из наличного материала. Купила. Потому что кот хочет жрать, а не познавать Целое.
Сергей усмехнулся, глядя, как лицо Ильи приобретает цвет варёного рака.
— Слушай, философ, — сказал он. — Есть у меня теория одна. Не твоя, попроще. Я думаю, что все эти твои «потенциалы», «целые», «закладки» — от лени ты это всё. Потому что просидеть жопу на диване, писать про экономику Целого, пока жена на трёх работах пашет — это очень удобно. А вынести мусор — неудобно. А работать — неудобно. А быть мужиком — неудобно.
— Я не ленивый! — вскинулся Илья. — Я познаю!
— Ты писаешь в унитаз, из которого я трубу вытаскивал, — отрезал Сергей. — И не благодари. И кот у тебя голодный. И жена устала. Какое познание, Пузырёв? Какое Целое, когда у тебя в холодильнике — пусто?
Илья открыл рот, чтобы возразить — но не нашёл слов. Потому что Сергей был прав. В холодильнике действительно было пусто. Только полка с сухарями. Которые он так и не развернул.
Марина встала.
— Илья, — сказала она устало. — Вот тебе последнее перераспределение. Я ухожу к маме. На неделю. За это время ты наводишь здесь порядок. Настоящий, не философский. Выносишь мусор. Покупаешь продукты. Моешь пол. И находишь работу. Если тетради понадобятся — они в контейнере, можешь забрать. Но я советую не забирать.
— Марина…
— Всё, Илья. Целое сказало своё слово. Я его инструмент. Но обычно такие инструменты называются «совесть» и «чувство ответственности». Познакомься с ними наконец.
Она повернулась и пошла к выходу. Сергей за ней. Грузчики уже ждали внизу, в старой «Газели».
Дверь закрылась.
Илья остался один в пустой квартире. Нет, не совсем пустой — осталась кровать, холодильник, стол и кот. Кот, который сидел на подоконнике и смотрел в окно, словно ждал, что вот-вот прилетит инопланетный корабль и заберёт его в мир, где нет долгов по квартплате.
Тишина.
Илья медленно оглядел комнату. Голые стены. Когда-то на них висели схемы «пузырей реальности» и цитаты из форума. Грузчики их сняли. Остались только дырочки от гвоздей. Дырочки, похожие на точки в конце длинного, очень длинного предложения.
Он подошёл к окну.
Вниз, к мусорным контейнерам, тащили его тетради. Грузчик номер один выбросил мешок, тот с глухим стуком приземлился на кучу старых газет. Ветер подхватил один лист, выпавший из мешка — страницу из 47-го тома с надписью «Кот как выдающаяся личность». Лист покружился, перелетел через дорогу и прилип к фонарному столбу.
— Целое… — прошептал Илья. — Ты… ты что же…
Он замолчал.
Потому что вдруг понял простую вещь, которую все нормальные люди понимают ещё в детстве. Целое не было Богом. Целое было отговоркой. Красивой, умной, стройной — но отговоркой. От жизни. От мусора. От любви. От сантехники.
Кот спрыгнул на пол, подошёл к Илье и потерся о его ногу.
— Что, Семён, — сказал Илья. — Гречки нет? Корма нет? И меня нет, скоро. В смысле, меня в моём прежнем смысле.
Кот посмотрел на него снизу вверх. Его жёлтые глаза вдруг показались Илье не суровыми и непроницаемыми, а просто усталыми и голодными. Как у всех живых существ, которым от философии не становится сытнее.
Илья вздохнул, нашёл в кармане последние пятьдесят рублей (Марина оставила, наверное, специально), оделся и вышел на улицу.
Он шёл в магазин. В обычный магазин, где продавцы не были жрецами, сканеры — священным таинством, а хлеб — не «добавкой Отвне». Он шёл покупать гречку, корм для кота и, может быть, даже средство для мытья посуды. Настоящее, химическое, с запахом лимона.
По дороге он прошёл мимо мусорного контейнера. Мешок с тетрадями лежал наверху. Илья остановился, посмотрел на него — и пошёл дальше.
— Не надо, — сказал он сам себе. — Пусть разворачиваются. В другом месте.
Кот Семён, который каким-то чудом умудрился выскользнуть следом и догнать Илью на полпути, гордо шествовал рядом. Он не смотрел на контейнер. Он смотрел на магазин. Потому что кот, в отличие от некоторых, твёрдо знал: Целое — это когда есть корм. И точка.
В дверях «Пятёрочки» Илья на секунду замер. Ему показалось, что мир стал меньше, уютнее и почему-то теплее. Пузырь, если он и был, больше не давил на мозги. Может быть, он лопнул. А может быть, его и не было никогда. Просто были мусор, кот, жена, сосед с перфоратором и жизнь, которую нужно как-то налаживать.
— Пятьдесят рублей на гречку и «Вискас» — это, конечно, не экономика Целого, — вздохнул он, берясь за ручку двери. — Но это экономика реального мира.
Кот мявкнул в знак согласия.
Илья зашёл внутрь.
А сзади, на фонарном столбе, всё ещё висела страница из 47-го тома, и ветер трепал её, как флаг, сдавшийся в плен обыкновенной жизни.
КОНЕЦ
---
Примечание автора: Ни один кот не пострадал в процессе написания этой сатиры. Все тетради полностью переработаны на макулатуру. А Кузьмич, кстати, так и не выключил свой перфоратор до сих пор. Илья считает, что это — последнее послание Целого. Но теперь он просто затыкает уши берушами. Обычными, из аптеки. Потому что это работает.
